Сын выходит на кухню. Растрёпанный. Сонный:

— Доброе утро, пап.

— Доброе утро, сынок.

— Ты чего стоишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как мне повезло. Что ты у меня есть. И мама. И этот дом. И эта жизнь.

Он подходит. Обнимает:

— Мне тоже повезло. Что ты вернулся.

— Я не вернулся. Я пришёл домой. Это разное.

— Не понял.

— Поймёшь. Когда вырастешь.

Этери выходит. Видит нас. Улыбается:

— Мои мальчики.

Мы завтракаем. Втроём. За столом. Не спеша. Разговариваем. Смеёмся.

Это простое счастье. Обычное. Негромкое.

Но настоящее.

И это — всё, что нужно.

За окном восходит солнце.

Новый день начинается.

Я — дома.

Навсегда.

Эпилог… или записки психоаналитического медведя

Ну что, дорогие читатели, дочитали до конца? Поздравляю! Вы молодцы. Я за вами следил. Да-да, видел, как вы плакали на моменте с сыном в аэропорту. Не стыдно. Я тоже плакал. Правда, медведи этого не признают. У нас репутация. Суровые северные хищники, всё такое.

Меня зовут... хм, вообще-то никак. Я просто Медведь. С большой буквы. Бурый. Триста килограмм чистой психологической мудрости, покрытой мехом.

Мы познакомились с Гоги на Камчатке, если помните. Он тогда ещё жонглировал четырьмя жизнями и думал, что всё под контролем. Ха! Контроль. Смешное слово. Я посмотрел ему в глаза тогда, в октябре, когда он фотографировал медведей с Вахтангом, и подумал: «О, бедолага. Ты так запутался, что сам не знаешь, где правда, а где ложь. Тебе нужна помощь».

И решил остаться.

Материализовался в его голове — бац! — и начал комментировать. Сначала он, конечно, психовал. «Ты галлюцинация!» — кричал. «Конечно, галлюцинация, — отвечал я, — но очень полезная. С дипломом по психоанализу. Правда, диплом я тоже выдумал, но это детали».

Знаете, что самое смешное в этой истории? Гоги двадцать лет думал, что он — гениальный мастер лжи. Четыре жены, четыре жизни, ни одна не догадалась! Вау! Аплодисменты! А на самом деле? Айно ВСЕГДА знала. С первого дня. Она ему легенду придумала про духа леса, а он купился! Я ржал как конь. То есть как медведь. Ржал по-медвежьи — это когда рычишь и качаешься на задних лапах.

— Гоги, — говорю я ему тогда на дороге в Карелию, — ты понимаешь, что десять лет изображал мистического Карху для женщины, которая с самого начала видела тебя насквозь?

— Заткнись, — отвечает он.

— Не могу. Это слишком смешно. Ты — ресторатор из Москвы с четырьмя телефонами — приезжал в Карелию играть в духа леса. Это как... это как приехать в Голливуд и притвориться, что ты настоящая пальма.

— Я сказал — заткнись!

— Ладно, ладно. Но признай — это комедия.

И знаете что? Он признал. Через три года. Сидим мы как-то в Тбилиси на балконе, он пьёт кофе, я жую чурчхелу (где я её взял? я же говорил — я медведь с суперспособностями), и он говорит:

— Ты был прав. Это была комедия. Трагикомедия. Я — клоун, который двадцать лет развлекал сам себя.

— Не совсем клоун, — говорю. — Клоуны хотя бы честные. Они не скрывают, что играют роль. Ты — был актёром, который забыл, что на сцене. Начал верить в декорации.

Вот это была настоящая проблема, кстати. Не четыре жены. Не ложь. А то, что он перестал понимать, кто он на самом деле. Лие он был одним. Марине — другим. Этери — третьим. Айно — вообще медведем-оборотнем (я до сих пор ржу). И в какой-то момент настоящий Гоги испарился. Растворился. Как сахар в чае.

Моя работа была — найти его. Настоящего.

И знаете где я его нашёл? В ресторане. Когда он готовил харчо для сына. Вот там, над кастрюлей с мясом и специями, наконец-то проклюнулся реальный человек. Не муж четырёх жён. Не бизнесмен. Не дух леса. А просто — отец, который хочет накормить ребёнка вкусно.

Красиво, правда?

Теперь о самом весёлом — о том, КАК он инсценировал смерть.

Блин, это была операция спецназа! Таблетка для замедления пульса (купленная у какого-то мутного типа в Питере), сговор с Давидом, ложь Лие, морг, холодильник... Я сидел рядом и думал: «Гоги, дружище, ты гений или идиот? Или и то, и то одновременно?»

Когда он лежал в том холодильнике и приходил в себя, я шептал ему:

— Ну что, Лазарь? Воскресаем? Осознали что-нибудь, пока были мёртвым?

— Угу, — простонал он. — Осознал, что морг чертовски холодный.

— Гениально! Два часа психологической смерти, и единственный вывод — морг холодный! Я горжусь тобой!

— Я тебя ударю.

— Ты лежишь в холодильнике морга. Ты никого не ударишь. Вставай давай, а то санитар проснётся и решит, что зомби-апокалипсис начался.

Вылез он оттуда белый как снег, в чужой одежде (свою одежду, к счастью, не сожгли — санитар оказался ленивым и просто бросил в угол), и мы побежали. Я, конечно, не бежал — я галлюцинация, я просто телепортировался. Но морально поддерживал.

Самое смешное знаете что? Когда он уже сидел в самолёте в Тбилиси — с новым паспортом, с новым именем, в очках и без бороды — он вдруг спросил:

— А если меня узнают?

— Кто тебя узнает? — говорю. — Ты умер. Мёртвые не летают самолётами. Это все знают.

— А если случайно встречу кого-то из Москвы?

— Скажешь, что ты не ты. Что у тебя просто похожее лицо. Работает всегда. Люди скорее поверят в совпадение, чем в воскресение.

И правда сработало! Два раза его останавливали в Тбилиси: «Простите, вы не Гоги Джапаридзе?» — «Нет, меня зовут Гиоргий Чиковани». — «А, извините, очень похожи». И уходили!

Люди видят то, что хотят видеть. Это я вам как медведь-психоаналитик говорю.

Кстати, о психоанализе.

Вы думаете, я просто так жрал калитки и хинкали три года? Нет! Я РАБОТАЛ! Я диагностировал! У Гоги классический случай:

1. Синдром самозванца — думал, что недостаточно хорош для одной женщины, поэтому взял четыре. Логика? Ноль. Но для невротика сойдёт.

2. Страх потери — родом из детства, когда родители много работали и он боялся, что его бросят. Решение? Держать всех сразу, чтобы точно кто-то остался. Гениально в своей тупости.

3. Перфекционизм — хотел быть идеальным для каждой. Результат? Стал никем для всех. Классика жанра.

4. Склонность к драматизации — ну серьёзно, инсценировка смерти? Можно было просто честно поговорить! Но нет, надо было устроить спектакль. Грузины, что с них взять. Люди-театр.

Лечение? Три года в Тбилиси. Семья. Рутина. Готовка. Школа. Никаких четырёх телефонов. Никакой лжи. Скучно? Для него — как бальзам.

Знаете, что он мне сказал