Реальность возвращается. Медленно. Осторожно. Как будто проверяет, готовы ли мы.

Медведь смотрит в окно. Задумчиво:

— Знаешь, Гоги, последнее. Самое важное. Ты едешь в Москву — инсценировать смерть. Умный план. Радикальный. Освободит всех. Но есть нюанс: ты не умрёшь. Ты просто исчезнешь. Для Лии, для Марины, для Айно. Для всех, кроме Этери. Исчезнешь, как призрак, как сон, как всё, что было, но больше нет. И они будут жить. Со своей болью, со своей потерей. Будут плакать, страдать, вспоминать. Потом — забывать. Потихоньку. По кусочку. Пока не останется только тень. А ты будешь жить. В Тбилиси. С Этери. С сыном. И иногда — ночью, когда не спится — будешь думать о них. О трёх женщинах, которые считают тебя мёртвым. И тебе будет больно. Очень больно. Но ты выдержишь. Потому что это цена. Цена свободы. Цена честности. Цена выбора. Ты готов платить?

Молчу. Долго. Потом:

— Да.

— Тогда поехали, — говорит медведь. — В Москву. К концу. К началу. К тому, что должно случиться.

И мы едем.

По дороге, которая стала обычной. Без указателей на Рагнарёк. Без Бабы-яги с пирожками. Просто — асфальт, лес, снег.

Но медведь остался. Сидит рядом. Жуёт яблоко. Мой психоаналитик. Мой друг. Моя совесть, материализовавшаяся в бурого зверя весом в триста килограмм.

И мне — спокойно.

Впервые за двадцать лет.

Спокойно.

Потому что я знаю, что делать.

Потому что я выбрал.

Потому что я еду домой.

Не в Москву.

Домой.

В Тбилиси.

К Этери.

К сыну.

К себе.

Глава 4. Тбилиси, или дорога домой к тому, кто ты был до того, как начал врать

Аэропорт Шота Руставели.

Тбилиси встречает теплом — не температурным, тут плюс пять, в Москве было минус двадцать, но другим теплом. Воздух пахнет иначе. Не выхлопами и бетоном. Пахнет горами, хвоей, чем-то древним, что въелось в камни этого города за две тысячи лет.

Выхожу из самолёта — трап, не рукав, старый советский аэропорт, маленький, уютный, домашний. Ступаю на асфальт — и ноги подкашиваются. Не от усталости. От того, что земля под ногами — моя. Родная. Грузинская. Та, что помнит меня маленьким, босоногим, бегающим по двору бабушкиного дома.

Паспорт новый. Имя другое. Гиоргий Чиковани. Не Джапаридзе. Документы стоили состояние, но сделаны идеально. Печати настоящие. Биометрия правильная. Фотография — я, только с короткой стрижкой, без бороды, в очках. Другой человек. Новый.

Иду к терминалу. Медведь шагает рядом. Невидимый для всех, кроме меня. Огромный, мохнатый, жуёт хинкали прямо на ходу.

— Откуда у тебя хинкали? Мы только приземлились!

— Я медведь-призрак, — отвечает с набитым ртом. — Могу материализовать еду. Хочешь? Нет? Ну и зря, тут мясо офигенное. Грузины умеют готовить, не то что в твоём московском ресторане. Не обижайся, но твоё харчо было так себе. Четыре балла из десяти. И это я добрый.

— Заткнись.

— Не могу. Я — твоя совесть. Совесть не затыкается. Она болтает. Постоянно. Особенно когда ты делаешь глупости. А ты делаешь глупости регулярно, так что мне работы непочатый край.

Паспортный контроль. Пограничник — молодой, усатый, скучающий. Смотрит в паспорт, потом на меня:

— Гиоргий Чиковани?

— Да.

— Давно не были на родине?

— Очень давно.

— Ну, гамарджоба. С возвращением.

Штамп. Стук. Проходите.

Прохожу. Медведь протискивается за мной, застревает в рамке металлоискателя, рамка пищит, охранники смотрят озадаченно — никого не видно, прибор сошёл с ума, небось.

— Ха! — торжествующе говорит медведь. — Я настолько крут, что даже железки меня чувствуют! Хотя видеть не могут. Это называется харизма.

— Это называется — ты жирный.

— Эй! Я не жирный, я — мускулистый! Просто мускулы покрыты мехом. И небольшой прослойкой. Для утепления. Я ж северный зверь.

Багаж. Забираю сумку. Одна сумка. Всё, что есть. Прошлое осталось там, в Москве, в ресторане «Тбилиси» на Патриарших, где несколько дней назад Гоги Джапаридзе умер от инфаркта.

План сработал идеально.

Утром вышел из дома, пока Лия спала. Поцеловал в висок. Она пробормотала что-то во сне, повернулась на бок. Хорошо. Легче так.

В ресторане — только Давид на кухне. Объяснил ему план. Давид слушал, глаза расширялись:

— Батоно, вы с ума сошли?

— Возможно. Поможешь?

— А если что-то пойдёт не так?

— Не пойдёт. Таблетка безопасная. Проверенная. Замедляет пульс, имитирует смерть на час. Потом отпускает. Ты позвонишь Лие, скажешь, что я упал за стойкой. Она приедет, вызовет скорую. Врачи констатируют. Увезут в морг. А я через пару часов очнусь, выберусь, исчезну. Понял?

— Понял. Но зачем?!

— Потому что это единственный способ освободить всех. Смерть — конец вопросов. Все смирятся. Поплачут. Пойдут дальше. Без меня.

Давид кивнул медленно:

— Вы странный человек, батоно. Но я помогу.

Принял таблетку. Лёг за стойкой. Мир поплыл. Сердце замедлилось. Холод пополз по телу.

Давид позвонил Лие.

Она приехала быстро. Вбежала. Увидела. Закричала. Трясла меня, плакала, вызвала скорую.

Я слышал её голос сквозь туман — отчаянный, ломающийся:

— Гоги! Гоги, проснись! Не уходи! Прошу!

Хотел обнять. Сказать: «Я здесь, всё хорошо». Не мог. Тело не слушалось.

Скорая приехала. Врачи проверили. Констатировали смерть. Увезли.

В морге очнулся через полтора часа. Холодильник. Темнота. Тишина. Сердце заработало. Резко. Больно. Задышал. Выбрался. Санитар спал в соседней комнате — повезло. Оделся. Ушёл.

Всё. Гоги Джапаридзе умер.

Гиоргий Чиковани родился.

— Знаешь, что самое смешное? — говорит медведь, доедая хинкали. — Ты так старался умереть красиво, а мог просто сказать правду. «Извините, девочки, я идиот, у меня четыре жизни, выбираю одну, остальным — пока». Больно? Да. Скандал? Огромный. Но честно. А ты выбрал лёгкий путь. Умер. Теперь они думают, ты герой. Несчастный покойник. Будут ставить свечки. А ты живой. Жуёшь хинкали. Ну, не ты, я. Но ты тоже мог бы.

— Я не мог по-другому.

— Мог. Просто боялся. Страх — твоя вторая натура. Первая — вранье. Третья — харчо. Кстати, про харчо. Думаешь, Этери обрадуется?

— Не знаю.

— Серьёзно? Ты исчез из её жизни на неделю без объяснений, потом вдруг объявляешься мёртвым, потом — сюрприз! — живым. Она либо убьёт тебя, либо расцелует. Fifty-fifty. Интрига!

Выхожу из терминала. Такси. Старый «Мерседес», жёлтый, с трещиной на лобовом.

Водитель — дед лет семидесяти, в кепке:

— Куда, биче?

— Дигоми. Окраина.

— Окраина? Зачем так далеко? Там же ничего нет, только хрущёвки и бабушки на скамейках.

— Там мой дом.

Дед смотрит внимательно:

— Долго не был?

— Очень.

— Далеко уехал?

— Москва.

— А-а-а, Москва, — кивает. — Там все грузины уезжают. Деньги делать. Забывают дорогу домой. Ты не забыл?

— Нет. Просто откладывал. Теперь вернулся.