Несколько метров. Потом понимает, что я не держу. Пугается. Идёт ко дну. Я подхватываю. Поднимаю. Он кашляет, смеётся:

— Я плыл! Один! Ты видел?!

— Видел. Молодец.

Вечером сидим на балконе. Этери, я, бокалы лимонада. Сын спит внутри. Море шумит внизу. Солнце садится — красное, огромное, как в кино.

— Это лучший отпуск в моей жизни, — говорит Этери.

— У нас ещё много будет таких.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Осень.

Сентябрь. Школа начинается. Сын идёт во второй класс. Взрослеет. Серьёзнеет. Приносит дневник с оценками. Показывает:

— Смотри, пап! Пятёрки!

— Молодец!

— Ты гордишься?

— Очень.

Он сияет. Обнимает:

— Я хочу быть как ты. Открою кафе. Буду готовить. Буду кормить людей.

— Будешь. Когда вырастешь. Я научу всему.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Октябрь. День рождения сына. Восемь лет.

Устраиваем праздник. Дома. Приходят одноклассники — десять человек. Орут, бегают, играют. Разносят квартиру. Это нормально. Это детство.

Торт со свечками. Задуваем. Все хором:

— Загадывай желание!

Сын закрывает глаза. Задумывается. Долго. Потом дует. Свечи гаснут.

— Что загадал? — спрашиваю.

— Не скажу. А то не сбудется.

Ночью, когда все разошлись, он говорит:

— Пап, а можно секрет?

— Можно.

— Я загадал, чтобы мы всегда были вместе. Чтобы ты никогда не уезжал.

Сердце сжимается.

— Это сбудется, — шепчу. — Обещаю.

Ноябрь. Дождь.

Тбилисский осенний дождь — не как в Москве. Тёплый. Мягкий. Город пахнет мокрым камнем и мандаринами — их продают на каждом углу.

Я закрываю кафе на два дня. Мы сидим дома. Втроём. Этери читает книгу. Сын рисует. Я смотрю на них.

И думаю: вот оно. Счастье. Не громкое. Не яркое. Тихое. Как дождь за окном. Как дыхание тех, кого любишь.

Двадцать лет я искал счастье в количестве. Четыре жизни. Четыре дома. Думал: больше — лучше.

Ошибался.

Лучше — одно. Но настоящее.

Декабрь. Новый год.

Не такой, как два года назад. Не четыре стола. Не четыре куранта.

Один стол. Одна семья. Мы.

Готовлю сациви, пхали, гозинаки. Этери помогает. Сын крутится на кухне, мешает, пробует всё, пока мы не видим.

Полночь. Куранты по телевизору. Мы обнимаемся. Целуемся. Желаем друг другу счастья, здоровья, любви.

Сын кричит:

— Ура! Новый год!

Этери шепчет:

— Спасибо. За эти два года. За каждый день.

— Это я должен благодарить, — говорю. — За то, что приняла. За то, что простила. За то, что дала мне шанс.

— Это не шанс. Это любовь. А любовь не даёт шансов. Любовь просто — есть.

Медведь сидит в углу. Жуёт гозинаки:

— Знаешь, Гоги, а у тебя получилось. Ты выбрал. Ты остался. Ты счастлив. Это редкость. Большинство так и живут — разорванными, недовольными, с мыслью «а что, если?». Ты закрыл эту дверь. Молодец.

— Спасибо.

— И знаешь, что самое крутое? Сын растёт счастливым. Он не знает, что ты врал. Он знает только, что ты — здесь. Каждый день. Это то, что важно. Не прошлое. Настоящее.

— Ты прав.

— Конечно, прав. Я всегда прав. Я — твоё подсознание. А подсознание не врёт.

Январь. Два года после возвращения.

Я просыпаюсь. Этери спит рядом. Сын уже не забирается в кровать — вырос, стесняется. Но дверь в его комнату приоткрыта. Я встаю тихо. Захожу. Смотрю.

Он спит. Раскинув руки. Одеяло скомкано. Волосы растрёпаны. Дышит ровно.

Я стою. Смотрю. Думаю: вот оно. Зачем я живу. Не для ресторанов. Не для денег. Не для славы.

Для этого. Для него. Для неё. Для нас.

Возвращаюсь в спальню. Ложусь. Этери открывает глаза:

— Куда ходил?

— Проверял. Всё ли на месте.

— И?

— Всё на месте.

Она улыбается. Закрывает глаза. Засыпает снова.

Я лежу. Смотрю в потолок. Слушаю тишину.

И понимаю: я — дома.

Не в Москве. Не в Карелии. Не в Истре.

Здесь. В Тбилиси. В этой квартире. С этими людьми.

Здесь — мой дом.

И я больше никуда не уйду.

Медведь сидит на подоконнике. Смотрит на рассвет:

— Ты знаешь, Гоги, я тут подумал. Может, мне пора уходить? Ты больше не нуждаешься в психоанализе. Ты целый. Счастливый. Честный. Зачем тебе медведь-галлюцинация?

— Останься, — говорю тихо. — Ты теперь часть меня. Часть этой жизни. Не уходи.

— Ладно, — соглашается он. — Останусь. Но только потому, что Этери хорошо готовит. И гозинаки тут офигенные. Лучше, чем в Карелии.

Рассвет. Тбилиси просыпается. Город шумит тихо — машины, голоса, колокола церквей.

Я закрываю глаза.

Засыпаю.

Счастливый.

Март третьего года.

Сын приносит из школы рисунок. Мятый. В пятнах от красок. Разворачивает на столе:

— Смотри, пап.

Три фигурки. Большая, средняя, маленькая. Держатся за руки. Над ними — солнце. Под ними — трава, нарисованная зелёными каракулями. Сверху — корявыми буквами: «Моя семья».

— Красиво, — говорю. Голос садится.

— Учительница сказала — повесить на холодильник. Чтобы все видели.

Вешаю. Магнитиком. Рядом с его фотографиями, с рецептами Этери, с напоминаниями о покупках.

Стою. Смотрю на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки.

Этери подходит. Обнимает сзади:

— Всё хорошо?

— Да. Просто... он нарисовал нас. Впервые. За три года. Впервые я вижу, как он видит нас. Вместе.

— А ты думал по-другому?

— Я боялся. Что он помнит. Те годы, когда я уезжал. Когда исчезал на месяцы. Когда он плакал в аэропорту.

— Он помнит. Конечно, помнит. Дети всё помнят. Но память — странная вещь. Плохое забывается. Хорошее остаётся. Он помнит не твои отъезды. Он помнит твои возвращения. Помнит, что ты всегда возвращался. И теперь помнит, что ты здесь. Каждый день. Это важнее.

Целую её в висок. Долго держу. Чувствую, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.

Медведь сидит на диване. Жуёт бублик:

— Видишь? Дети прощают. Всегда прощают. Если видят, что ты стараешься. Ты старался. Три года. Каждый день. Он это чувствует.

— Спасибо.

— Не благодари. Я просто констатирую факты. Кстати, у вас ещё бублики есть? Или я последний доел?

Апрель.

Кафе полно. Весна в Тбилиси — сезон туристов. Приезжают со всего мира. Китайцы, американцы, европейцы. Фотографируют каждый угол, каждое блюдо.

Одна пара — немцы, пожилые, лет шестидесяти — заказывает харчо. Пробуют. Женщина закрывает глаза:

— Das ist... это невероятно. Мы ели харчо в десяти ресторанах. Ваш — лучший.

— Спасибо.

— Вы добавляете что-то особенное?

— Любовь, — отвечаю не задумываясь. — Я готовлю для людей, которых люблю. Для сына, для жены. А вы просто здесь. Но любовь переходит. В еду. В атмосферу. В всё.

Она смотрит на меня долго. Глаза влажные:

— Я понимаю. Мой муж тоже так готовил. Раньше. Когда были молоды. Потом жизнь стала другой. Работа, деньги, стресс. Еда стала просто едой. А у вас — нет. У вас она живая.

Уходят. Оставляют огромные