говорит: «Полинушка, в ад за тобой пойду, на каторгу пойду, в Сибирь, в самую преисподнюю, только не отвергай». Слышишь? В преисподнюю. А я ему говорю: «не верю тебе, Фёдор. Не верю». А он — «верь, Полинушка, верь, последним прошу, верь». А я — снова: «не верю». И вот, сестрица, вот в чём пакость, я тебе скажу. Не верила-то я, оказывается, и правильно. А ты — ты, дурочка несчастная, малолетка, тонкая моя барышенька, — ты, я гляжу, веришь. Так ведь?

— Поля, — выговорила я, и почувствовала, как у меня саму голос задрожал и пошёл звенеть, — Поля, ты сейчас не за меня говоришь. Ты сейчас за себя говоришь. Это твоё. Это не моё. Не мешай ты нас, ради Бога, не мешай.

— Не мешай! — выкрикнула она, и я в первый раз увидала, как у неё на скуле выступает яркое, точно подкрашенное, пятно. — Не мешай! А кто же тебе всё это будет говорить, если не я? Кто? Сам Фёдор Михайлович, что ли, тебе расскажет, какой он есть и каков был? Так и расскажет, как же! Он тебе сейчас расскажет, что любил тебя, рождённую быть с ним, ждал тебя всю жизнь, и сей же час он самим Богом тебе предназначен! Знаю я эту песенку. Я её, голубушка, на собственной шкуре наизусть выучила. Я её, если хочешь, тебе сейчас слово в слово отбарабаню — у меня в голове записано.

— Замолчи! — крикнула я и сама не узнала своего голоса.

Я вскочила со стула. Полина — тоже вскочила, через какую-то долю секунды.

И мы стояли друг против друга, две сестры, и смотрели друг на друга так, как смотрят чужие, ненавидящие.

— А я и не замолчу, — отчеканила Полина. — Не замолчу. Я столько молчала про него, Надя, что меня уже едва не разнесло. Я с тобой об этом говорить никогда не хотела, ты помнишь — я хранила его имя, я не марала. Я ради тебя его не марала. А ты, гляжу, моё молчание себе во благо приспособила. Ах, какая, мол, тонкая у меня сестра, всё-то благородно понимает, ничего не выдаст, на меня плохого не подумает. Так? А моё молчание, оказывается, тебе во вред пошло. Потому что ты теперь сидишь тут передо мной — и веришь ему. Свято, до изумительности веришь. А он — слышишь ли? — он лжёт. Лжёт, как дышит. Он не нарочно лжёт. Он сам себе верит, когда говорит. В этом-то самая страшная штука и есть. Он самому себе верит — и потому-то ты ему и веришь.

— Я не дура, Поля. Не дура, как ты меня выставляешь. Я моложе тебя, да. Я твоя младшая сестра, да. Но у меня тоже своя голова на плечах есть. И я тоже жизнь прожила. И я тоже умею людей различать.

— Какую жизнь ты прожила?! — выкрикнула Полина, и тут уже всякое последнее приличие у неё с лица сошло. — Какую жизнь? Какую? Ну скажи! Ты у мамы под крылышком сидела до восемнадцати лет. Ты в Цюрихе три года побыла — да и то под обмороки и с поклонниками, чтоб кругом тебя бегали. Ты в петербургском обществе, по большому счёту, и не была никогда. Ты людей — настоящих, разных, мерзких, скользких людей — и не видала. Ты что, Надя, я тебя спрашиваю? Ты у меня младшая сестра. Ты света не видавшая! Какие у тебя жизненные опыты, чтобы вам мне в нос ими тыкать? Какие?

— А ты, — выговорила я, и голос мой задрожал уже от чёрной, тёмной, никогда мною прежде не испытанной злости, — а ты, выходит, видавшая? А ты опытная? А ты, выходит, умудрённая? Хороша мудрость! Хороша! Тебя, выходит, на коленях вымаливали, тебе подошвы целовали — а ты в Париж таскалась за этим каким-то французским сорванцом, который тебя там и опозорил, и бросил, и оставил, как пустую тряпочку. И вот теперь ты, прошедшая через всё это, со своею выстраданной опытностью, мне будешь тут жизни учить? Так?

Я не должна была. Не должна была этого говорить. Я знала это — даже и тогда, когда у меня уже само собою летело с языка. Я говорила, а в самой себе кричала «остановись, Надя, остановись, остановись!» — и не могла остановиться.

Полина побелела во второй раз. И это, кажется, было хуже первого.

— Хорошо, — выговорила она. — Прекрасно. Превосходно, сестрица. Превосходно. Стало быть, мы наконец-то знаем, что́ ты обо мне на самом деле думаешь. Стало быть, наконец-то открылась карта. Что ж. Это полезно знать. Это очень даже полезно знать. Спасибо.

— Поля, — выдохнула я, и тут уже у меня брызнули слёзы, — Поля, прости, прости меня. Я не то сказала. Я не так. Я сама не знаю, что несу. Поля.

— Знаешь, знаешь, — отвечала она, и голос её стал ровным и страшно холодным, точно лёд. — Очень хорошо знаешь. Не первый раз думаешь. Только в первый раз вслух. Что ж. Это даже честнее. Это даже лучше. По крайней мере, теперь — без масок.

Она повернулась и вышла из столовой. И я слышала, как у неё в комнате звонко, на весь коридор, хлопнула дверь.

Я осталась стоять у стола.

И тогда — впервые за весь этот сумасшедший, ничем не похожий ни на один из ранее прожитых день, — я заплакала по-настоящему. Не сдержанно, как плачут в романах добропорядочные барышни, и не злыми слезами, как плачут оскорблённые. Я заплакала по-простому, в голос, как плачут маленькие дети, потерявшие в толпе материнскую руку. Я хотела бы сесть на стул — но у меня не хватило сил даже его подвинуть. Опустилась прямо на пол, прижалась лбом к ножке стола, и плакала так — пока не выплакала всё, до самого дна.

————

Дорогие читатели!

Скорее зову вас в свою завершённую фэнтези-историю!

“Мастерская попаданки ”

Я потеряла всё — сына, мужа, веру в любовь. Но в гончарной мастерской, среди глины и детских улыбок, обрела новую мечту. Спасая ребёнка из огня, я пожертвовала собой — и очнулась в теле Эйлин Келлахан, невесты могущественного Бертрама О'Драйка, предводителя клана Драконов. Он жаждет поработить меня, но я не та, кто легко сдаётся.

В суровом мире, где Ирландское море шепчет древние заклинания, а кланы Волков и Драконов ведут кровавую войну, я буду бороться за свободу. Своими руками я попробую вылепить собственную судьбу. Смогу ли я спасти маленькую сироту, остановить войну и защитить своё сердце от таинственного воина, чьи глаза скрывают волчью душу?