повернусь и уйду. А увидела вас и поняла, что мне ничего не хочется говорить и уходить не хочется…

— Не уходите. — Левашов смотрел себе под ноги. — Я без вас пропаду.

— Пропадете… А вы правда воевали в Афганистане?

— Что?.. И это успел сказать… Я не воевал — был в командировке. В общей сложности два года.

— А орден?

— Какой орден? — Левашов поморщился. — Орден как орден. Черт бы его побрал…

Он отвернулся.

— Мне казалось, что я стала забывать вас. — Она провела рукой по его лицу: — Плохо вам?

— Плохо.

— Здесь недалеко есть кафе. В нем я начинала работать посудомойкой. Там меня помнят и дадут нам коньяк, крабовые палочки под майонезом и удивительно вкусную печень с жареным луком. Вы любите жареный лук?

— Не очень. Знаете, Наташа… Может быть, мы поедем ко мне? Я утром сделал уборку… Если это, конечно, не противоречит вашим принципам…

— Не противоречит. Но вечером у меня… Вечером у меня представление и нужно быть в форме.

— Представление?

— Я работаю в ночном клубе.

— Стриптиз-девочкой?

— На подтанцовках у одной певички. Она выше ночных клубов не поднимается…

Левашову стало гадко. Да еще небо серое и безликое нависало над ними, как потолок малогабаритной квартиры.

— Представляете, — сказал он, — если бы сейчас журавли. Журавли над Москвой…

Она все поняла:

— Вас смутил род моих занятий. Я и не собиралась ничего скрывать. И убеждать, что моя работа заканчивается с последней пропетой песней… Я совсем иначе планировала свою жизнь, а она сложилась вот так, то есть никак… И ничего с этим уже не поделаешь…

— Бог с ним, — согласился Левашов, — пойдемте в ваше кафе.

Он и не знал о существовании этого кафе в центре Москвы. Кафе принадлежало Союзу театральных деятелей, но вопреки громкому названию выглядело убого и пустынно.

— Наташка! — воскликнула одна из официанток.

— Галка! — обрадовалась Наташа. — Ну, как вы здесь?

— Что нам будет, ветеранам общепита — мы любые времена переживем… Ты-то как? Все там же?

— Там же, тогда же…

— А что же молодой человек, — кивнула Галя на Левашова, — не положит этому конец?

— Молодой человек появился только сегодня — два дня морочил мне голову. Я возлагаю на него большие надежды. Не знаю, оправдает ли…

— И к могиле покойного, вместо терновых венков, были возложены надежды, которые он так и не оправдал при жизни, — сумеречно продекламировал Левашов. — Вы вот что, Галя, принесите нам для начала меню.

— Какое меню? — изумилась официантка. — У нас кроме коньяка и крабовых палочек уже лет пять как ничего нет. Ну, еще печенка… Тушеную капусту предусмотрительно не предлагаю.

— Вот те раз, — расстроился Левашов, — а я собирался блеснуть…

— Теоретически вам это удалось, — успокоила его Наташа.

Они забрались в дальний угол, к двери служебного входа, хотя в этом и не было особой необходимости — кроме них в кафе сидело человек пять-шесть.

Появилась Галя, расставила на столе заказ:

— Посидеть, что ли, с вами?

— Ты извини, Галка, — серьезно сказала Наташа, — мы не виделись целую жизнь.

— Это срок! — не смутилась Галя.

И исчезла.

— Вы, наверное, чувствуете себя неуютно? — спросила Наташа.

— Вообще я стараюсь не злоупотреблять этим, — Левашов постучал по горлышку бутылки, — но иногда срываюсь… И что удивительно — особенно не стремлюсь возвращаться из этого состояния. Я никогда не думал, что так гадко быть трезвым сегодня…

— Я понимаю вас, — как эхо отозвалась Наташа. — Со мной происходит то же самое…

Она взяла его за руку:

— Вряд ли что-нибудь переменится вокруг нас…

— Вряд ли, — согласился он. — Послушай, где ты была все это время?

— Просто ты не искал меня.

— Искал. Иногда мне казалось: вот-вот, это ты. До тебя оставалось каких-нибудь два шага, но я не делал их…

— Никогда?

— Никогда.

— Я тоже. Это были не мы.

— Я никуда не отпущу тебя. Сегодня ты бросишь все…

— Брошу, — легко согласилась она. — Давай все-таки выпьем. И поешь. Я за тобой поухаживаю. — Она подвинула ему крабовые палочки, сделала бутерброд с паштетом. — Бедный мой Левашов. А как тебя зовут?

— Евгений. Женя.

— Правда? Как я люблю это имя. Женя, Женечка, Наташа… Ну что, выпьем?

Они выпили.

— А что было главным в твоей жизни? — спросила она.

— Поиски тебя.

Она смотрела выжидающе.

Он задумался на мгновение, ответил коротко:

— Война.

— А если тебя позовут вновь — ты пойдешь?

Он молчал, глядел мимо нее. Этой женщине нельзя было врать. Никогда. Ни в чем.

— Пойду.

— И я не смогу тебя удержать?

— Как тебе объяснить…

— Не надо ничего объяснять… Я люблю тебя, Левашов. Все остальное неважно.

Он находился в каком-то странном оцепенении. Неужели случилось то, чего он ждал всю жизнь?

Он разлил коньяк, поднял рюмку:

— Ну вот: мы муж и жена. С сегодняшнего дня начинается наша жизнь. Она пройдет под флагом крабовой палочки.

— Под майонезом…

— Майонеза обещать не могу…

— Скажи, а как жена я могу поинтересоваться, чем ты занимаешься?

— А ты, собственно, только и делаешь, что интересуешься.

— В конце концов, я выхожу замуж впервые.

— Это аргумент. А работаю я оператором на одной жуликоватой, но крайне независимой студии.

— Да? — удивилась Наташа. — И что же вы снимаете?

— Рекламу, клипы.

— Какие?

Он назвал.

Наташа болезненно поморщилась:

— Господи, какая гадость.

Она приоткрыла портьеру, посмотрела в окно. Через давно немытые стекла первого этажа были едва различимы лица совсем чужих людей.

— Когда человек счастлив — окружающие кажутся ему только прохожими, — сказала она. — А ты пробовал заняться чем-нибудь другим?

— Мне некого было стыдиться. У меня не было тебя.

Он долго смотрел на нее, наконец сказал:

— Наташа… Мы будем жить нелегко, может, бедно, но мы останемся собой. Ты согласна?

— Конечно, — ответила она просто.

Потом она звонила из автомата.

В автомате были выбиты стекла, тяжело поскрипывала дверь, и казалось, что все это: и металлический каркас, и пластиковый корпус телефона — было соткано из вечернего неба и звезд специально для Левашова и Наташи и растворится тотчас, как только Наташа опустит трубку.

Растворится до следующего прохожего, которому будет необходимо сделать решающий звонок в своей жизни. Немедленно. Из первого телефона-автомата.

— Сергей Борисович, голубчик, это Наташа. Передайте, пожалуйста, Ксении, что меня сегодня не будет. И завтра… Что? Да, уезжаю. Звоню с вокзала… Все понимаю, но что делать… Очень тяжело болен папа…

Левашов стоял рядом, прислонившись к будке, слушал эту несусветную ложь.

Наташа забарабанила пальцами по его плечу и, зажимая трубку ладонью, проговорила:

— Слушай, Бог меня накажет, да? — И тут же проинформировала о реакции на том конце провода: — Ругается на чем свет стоит…

— Не отвлекайся, — мудро посоветовал