– До сих пор о них жалею, – призналась Люба, – мне их бабушка связала. Это память о ней.

– Закрой глаза на минутку. Я хочу показать тебе один фокус.

Она послушно закрыла глаза.

– Раз, два, три! Открывай!

– Этого не может быть! – Люба прижала варежки к груди. – Они же исчезли, пропали! Где ты их нашел?

– Потом как-нибудь расскажу, – пообещал Пашка.

Они гуляли по Шадринску, никуда не спеша, радуясь теплому вечеру, ясному небу и тому, что идут рядом. В небольшом сквере сели на лавочку.

– А помнишь, как мы с тобой сидели в теплушке в тот наш последний вечер? Я с тех пор мечтала о том, чтобы еще раз вот так посидеть с тобой и поговорить.

– Я тоже часто вспоминал тот вечер. А утром вас с бабушкой…

Люба заморгала, смахнула слезинку со щеки.

– А я ведь встретилась с мамой и папой две недели назад. Это была такая радость! Они привезли сюда раненых. Я целый день работала вместе с ними в госпитале. А ночью они уехали. Очень тяжело было расставаться. – Она помолчала. – Папа сказал, что теперь, скорее всего, они будут сюда приезжать.

– Это же здо́рово, что ты сможешь видеться с родителями!

– А ты? Как ты поживаешь?

Он стал рассказывать Любе о том, как они с Ваньшей и Кольшей добывали зерно в хомячьих норах; и о своих уроках рисования; и о том, как подружился с Юриком; и о тимуровском движении в Юровке.

– А ты знаешь, у нас в Шадринске тоже есть тимуровцы. Они нам в госпитале помогают.

– Правда? – обрадовался Пашка. – А что они у вас делают?

– Кормят раненых, читают им вслух газеты и книги, пишут их родным письма. На прошлой неделе концерт устроили. Песни пели, танцевали, стихи Константина Симонова читали. Ни один праздник без них не обходится!

– Мы тоже хотели в Юровке концерт устроить, но во время посевной было не до этого. Ничего! Обязательно устроим!

А потом Люба пригласила Пашку в гости. Ему совсем не хотелось еще раз встречаться с ее нахальным братцем, но и отказать он не смог. Решил: будь что будет.

Когда они подходили к ее дому, с другой стороны улицы туда же шел Борька. Увидев Пашку и Любу, он остановился. Убедившись, что они его не заметили, поспешил скрыться.

35

Тетя Света и ее дочь Наташа не так давно, уставшие, вернулись с огорода. У жителей Шадринска на окраине города были небольшие участки земли. Все понимали, что нужно самим позаботиться о запасах на долгую холодную зиму.

Тетя Света успела испечь пирог с зеленым луком и яйцом. Она-то не забыла про день рождения племянницы.

– У нас гости? Прекрасно! – встретила она Любу и Пашку. – Мойте руки и прошу к столу, пока пирог не остыл.

Люба поставила на праздничный стол туесок, открыла крышку. По всей комнате разлился аромат клубники. Наташа, увидев ягоды, запрыгала, захлопала в ладоши, схватила несколько штук – попробовать.

– Ой, какое чудо! – Тетя Света взяла туесок в руки. – Я видела, клубнику на улице с рук продают. Но где же столько денег взять!

Тетя тоже решила, что Паша – Любин одноклассник. Разубеждать ее они не стали.

– А мой охламон где-то шляется. Небось, опять ночью явится. Потом дрыхнуть будет весь день, засранец! И где его только черти носят! Обещал прийти на огород – помочь картошку окучивать. Как же! Держи карман… Быстрее сама все сделаешь, чем его дождешься.

– Мам, но ведь я же тебе помогаю!

– Ты моя помощница! Ну что бы я без тебя делала?! – Тетя Света поцеловала дочку в макушку. – И Любочка вот на работу устроилась. Уже полегче стало. Вы кушайте, кушайте. Сейчас чай подолью. Погорячее.

– Пирог – пальчики оближешь! – Пашка, наголодавшийся за день, уплетал второй кусок.

– На здоровье! – Тетка улыбнулась, подперла щеку рукой. – Как же до войны я всех угощать любила! Испеку, бывало, пирог и всем соседям разнесу. А сейчас. – Она махнула рукой. – С днем рождения, дорогая! Здоровья тебе и твоим родителям! И чтоб вам встретиться и уже никогда больше не расставаться.

Тетя Света поцеловала племянницу.

– Спасибо вам! – обняла ее Люба. – Я так рада, что вы меня к себе взяли, не бросили одну в Сарапуле.

Тетя всплакнула, на глазах у Любы тоже показались слезы.

– Ну а как же! Ты ведь родная нам. Налить тебе еще чаю? – Тетя Света посмотрела на гостя.

Пашка только сейчас заметил над Любиной кроватью рисунок, который подарил ей незадолго до расставания, – тот самый, с фарфоровой чашкой, которую Любина рука опускает в ведро с водой. Он был вставлен в самодельную деревянную рамку.

– Благодарю вас! – Пашка посмотрел на ходики: они показывали четверть одиннадцатого. Встал из-за стола. – За гостеприимство, за чай и за пирог. Поздно уже. Мне нужно идти.

Люба вскочила с места:

– Я провожу тебя!

– Если только до крыльца.

На ступеньках они обнялись.

– Ты еще приедешь?

– Постараюсь! Теперь дорогу знаю. – Пашка посмотрел ей в глаза: – Люба, прости, мне надо идти. Без пяти одиннадцать я должен уже быть на вокзале.

Она разомкнула руки, отпуская его.

– Спасибо тебе за этот день!

Он поцеловал девочку, смутился и поспешил уйти.

Люба еще немного постояла на крыльце, глядя ему вслед. Это был первый поцелуй в ее жизни.

И Пашка чувствовал себя на седьмом небе от счастья. После этой встречи Фарфоровая Девочка стала ему еще дороже и ближе. Он уходил с твердым решением приехать к ней снова.

36

В темном переулке к Елисееву подошли трое: Борька; парень лет шестнадцати, который был на полголовы выше Пашки; и еще один – помельче. Стало понятно, почему Борьки этим вечером не было дома.

– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, – сплюнув Пашке под ноги, начал разговор верзила. – Куда разбежался, женишок?

Елисеев осмотрелся, оценивая ситуацию. Вокруг не было ни души. Он молча сделал несколько шагов назад, не сводя глаз со своих неприятелей, к стене какого-то сарая. (Кольша учил его: если нападает сразу несколько человек, нужно обезопасить спину.)

Боковым зрением Елисеев заметил: рядом с местом, где он остановился, в траве лежит кусок ржавой трубы. Он наступил на нее. Нащупал правой ногой ее край. Борька и его приятели, видимо, решили, что Пашка испугался, ищет пути отхода.

– Ну что ты топчешься, ты же не на танцах! Стой на месте! Мы по тебе так соскучились! – Борька растянул губы в кривой улыбке. – Сам извинишься за плохое поведение или тебе помочь?

– Борька, ты ж говорил, что я доходчиво тебе все