— Да-да, конечно. Настаиваете на своем до последнего, — я показала ему язык.

Он поймал меня, притянул к себе и, пачкая щеку яблочным соком, поцеловал.

— Только когда дело касается чего-то действительно важного, — прошептал он.

К обеду мы набрали две огромные корзины. Мы принесли их на кухню, и весь вечер превратился в яблочное безумие.

— Что мы будем со всем этим делать? — спросила я, глядя на гору яблок.

— Варенье, — решительно заявил Аларик. — Моя мама варила невероятное яблочное варенье с корицей. Я помню этот запах с детства.

— А ты помнишь рецепт?

— Примерно, — он выглядел немного растерянным. — Кажется, нужно много яблок и еще больше сахара. И корица.

— Логично!

Мы чистили яблоки, вырезали сердцевинки, резали их на дольки. Аларик оказался на удивление ловким в этом деле. Его длинные пальцы, привыкшие к книгам и резцам, двигались быстро и точно.

— Ты бы мог работать на моей кухне, — заметила я. — Помощником по нарезке.

— Боюсь, графский титул не позволяет, — важно ответил он, отправляя в рот очередную яблочную дольку. — Но для личного повара моей жены я готов иногда сделать исключение.

Мы поставили на огонь огромный медный таз, засыпали туда яблоки, сахар, добавили палочки корицы. И вскоре по кухне поплыл тот самый, божественный, уютный запах из его детства.

Мы сидели на полу у очага, помешивая по очереди варенье длинной деревянной ложкой, и смотрели на огонь.

— Спасибо, Анна, — вдруг сказал он тихо.

— За что? За то, что эксплуатирую ваше сиятельство на кухне?

— Нет, — он покачал головой. — За то, что вернула в этот замок… простые вещи. Запах яблочного варенья. Смех в саду. За то, что он снова стал домом.

Я положила голову ему на плечо.

— Мне кажется, он всегда был домом. Просто очень-очень долго спал.

На следующий день мы занялись подготовкой к зиме. Мы утепляли окна, затыкая щели мхом, который собрали в лесу. Перебирали запасы в кладовых, выбрасывая старое и раскладывая новое. Аларик наколол целую гору дров, и его топор стучал во дворе с утра до вечера. А я развешивала в комнатах пучки сушеных трав, которые собрала с Элизой, — лаванду для хорошего сна, мяту для ясных мыслей, полынь для защиты от злых духов.

— Ты серьезно в это веришь? — спросил Аларик, глядя, как я привязываю пучок полыни над входной дверью.

— А ты серьезно веришь в проклятие, которое снимается с помощью пирога? — парировала я.

— Аргумент, — он сдался.

Вечерами, когда вся работа была сделана, мы зажигали огонь в камине, садились в глубокие кресла, укрывшись одним большим пледом, и читали. Иногда он читал мне вслух — старинные легенды или стихи. У него был невероятный голос, глубокий и бархатный, и я могла слушать его часами.

Но, порой мы просто сидели в тишине, глядя на огонь, и эта тишина была такой же уютной и полной смысла, как и наши разговоры.

Это было простое, тихое счастье. Оно не было похоже на фейерверк праздника. Скорее, оно было похоже на ровное, теплое пламя свечи. И я знала, что именно это пламя я хочу пронести через всю свою жизнь. Рядом с ним. В нашем доме, который мы вместе пробудили к жизни.

Глава 49

Золотая, солнечная осень постепенно уступала место первым заморозкам. По утрам на траве лежал серебристый иней, а воздух стал колким и хрустальным. Мы с Алариком готовились к нашей свадьбе, которую решили сыграть в первый день зимы, и эти дни были наполнены тихим, счастливым ожиданием.

Однажды я отправилась в лес. Элиза сказала, что именно сейчас, после первых морозов, ягоды шиповника набирают самую большую силу, и я хотела собрать их для нашего зимнего чая. Я взяла корзинку и пошла по знакомой тропинке, той самой, что вела к поляне с солнечной рябиной.

Лес был тихим. Золотые листья почти облетели, и сквозь голые ветви пробивались косые лучи низкого осеннего солнца. Я шла, вдыхая горьковатый аромат прелой листвы, и думала о том, как сильно изменилась моя жизнь. Как этот лес, который когда-то казался мне таким чужим и враждебным, стал родным и понятным.

Я почти дошла до нужного места, когда что-то блеснуло в стороне от тропинки, у подножия старого, замшелого валуна. Это был не солнечный зайчик. Блеск был странным, прерывистым, словно что-то мерцало, то появляясь, то исчезая.

Любопытство взяло верх. Я сошла с тропинки, раздвигая ветки орешника, и подошла к валуну.

На подушке из мха лежал странный предмет, похожий на большой осколок толстого стекла или отполированного до зеркального блеска камня. Он был неправильной формы, с острыми краями, и размером с мою ладонь. Но странным был не он сам, а то, что происходило на его поверхности. Она не отражала окружающий лес. Она была словно подернута дымкой, в глубине которой вспыхивали и гасли неясные, размытые огоньки.

Сердце у меня заколотилось. Что это такое?

Я осторожно, кончиками пальцев, дотронулась до него. Он был холодным, как лед. Я взяла его в руки. Зеркало было тяжелее, чем казалось на первый взгляд.

Я поднесла его ближе к глазам, пытаясь разглядеть, что же там, в его туманной глубине. И в этот момент один из огоньков вспыхнул особенно ярко. И я увидела.

Это было лишь на мгновение. Доля секунды. Но я увидела это так ясно, словно смотрела в окно.

Две яркие, слепящие точки света, вырывающиеся из стены мокрого, черного асфальта. Шум ливня, смешанный с оглушительным визгом тормозов. И тихий, почти неразборчивый голос из радиоприемника, поющий какую-то глупую поп-песню.

Моя авария.

Я вскрикнула и отшатнулась, едва не выронив осколок. Руки задрожали. Я снова посмотрела на него. Теперь там была лишь мутная дымка. Но я знала, что видела. Это было не воспоминание. Это было… окно. Окно в мой мир.

Я села на мох, прижав к груди холодный, мерцающий артефакт. Голова шла кругом. Что это? Откуда оно здесь? Это какой-то портал? Билет домой?

Домой.

Слово, которое я уже почти забыла.

Я снова заглянула в глубину осколка. Огоньки снова начали складываться в неясные образы. Вот промелькнул силуэт высотного здания на фоне серого городского неба. Вот — вереница красных огней, стоящих в пробке на мокром шоссе. Вот — яркая, неоновая вывеска какой-то кофейни, совсем не похожей на