мы. Нас нашли, и сейчас держат в прицеле.

Словно подтверждая мои мысли, рядом с кабиной пронеслась трассирующая очередь. Пули взвизгнули, ушли в небо. Зелёные огоньки прочертили темноту, оставили на секунду след в воздухе.

— Предупредительная, — спокойно сказал дядя Саша.

Я посмотрел в зеркало. Сзади, в километре, шли два «Аллигатора». К-52. Низкие, приземистые, с пушками под носом и ракетами на пилонах. Они летели парой, крыло в крыло, синхронно, как на параде.

— Чинук, — голос Кати из рации стал жёстче, — садись. Иначе собьём.

— Слышал? — спросил я дядю Сашу.

— Слышал.

Я знал что она не врала. Наш «Чинук» — грузовик, тихоходный, неповоротливый. К-52 — боевые машины, быстрые, манёвренные. Одна очередь из пушки — и всё.

— Что делать? — спросил дядя Саша.

— Оторваться можем?

Он зло усмехнулся. Покачал головой.

— На этом? Ты в своём уме?

Я смотрел на сияние. Оно приближалось, росло, и уже заполнило полнеба. До аномалии — пара минут лёту, не больше.

Сзади снова очередь. Теперь ближе. Показалось, что пули цокнули по борту — коротко, сухо, как камешки по стеклу.

— Последнее предупреждение, — сказала рация Катиным голосом.

— Врубай форсаж, — сказал я дяде Саше.

— Какой форсаж? — огрызнулся он. — Это не истребитель, а корыто!

— Ну хоть газу поддай, не тормози. Правь прямо на сияние.

Дядя Саша посмотрел на меня пару секунд. Потом кивнул. Потянул рычаги, и двигатели взревели — громче, злее, на пределе. Вертолёт задрожал, завибрировал, набрал скорость. Лопасти застучали чаще, звук стал выше, резче.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… — сказал он сквозь зубы.

Я замер, боясь дышать. Ждал очереди. Или ракеты. Сияние приближалось, росло, закрывало небо. В зеркалах висели «Аллигаторы». Они шли на перехват — я видел, как они меняют строй, расходятся в стороны.

— Быстрее! — крикнул я.

Дядя Саша выжимал всё, что можно. Вертолёт трясло, всё вокруг дребезжало. Приборы зашкаливали, лампочки мигали красным.

Не знаю почему, но аллигаторы куда-то пропали из зеркал. И почти сразу, хотя мы ещё были далековато, сияние накрыло нас — словно протянуло руку помощи. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. В ушах вата. Лопасти застучали по чему-то невидимому — глухо, вязко, будто по воде.

— Сука! — выкрикнул дядя Саша.

И мир перевернулся.

Я зажмурился. В ушах зазвенело, голова раскалывалась, к горлу подкатила тошнота. Вертолёт трясло, бросало из стороны в сторону, будто щепку в шторм.

— Держитесь! — крикнул дядя Саша. Голос пробился сквозь гул, но звучал далеко.

Внезапно болтанка успокоилась. Я открыл глаза. За стеклом — серая муть, клочья тумана. Ни земли, ни неба. Только белесая пелена, в которой кружились хлопья, похожие на пепел.

Вертолёт вывалился из мути. Под нами — болото. Коричневая вода, кочки, редкие корявые деревья. Небо низкое, серое, давит на плечи. Я узнал это место — гниль, торф, сырость.

— Болотный мир, — сказал я.

— Болотный? — переспросил дядя Саша.

— Да.

Я прильнул к стеклу. Внизу, прямо под нами, увидел сооружение. Огромное — размером с сотню футбольных полей. Конструкция из ячеек, похожих на пчелиные соты. Они тянулись рядами — металлические, тёмные, с маслянистым блеском. Края ячеек поблёскивали, переливались тусклым светом.

— Что это? — спросил дядя Саша. Голос его сел, стал тише.

— Не знаю.

— Садимся?

— Нет, — сказал я, разглядывая соты. — Ищи место подальше от этой хреновины.

Дядя Саша поднял вертолёт выше, облетел конструкцию. Соты тянулись на километры, уходили в туман, терялись в серой дымке. Он развернул машину, полетел к взгорку. Там, на возвышенности, рос лес — чахлый, низкий, без листьев. Среди деревьев нашлась поляна, достаточно большая для посадки.

— Пойдет? — спросил он.

Я кивнул.

Вертолёт снизился. Лопасти сгребли туман, разогнали его. Под нами — сухая земля, корявая, потрескавшаяся, местами поросшая жёсткой травой. Дядя Саша выровнял машину, посадил, заглушил двигатели.

Какое-то время все сидели молча, приходили в себя. Не выдержав первым, я вылез из кабины. В лицо ударила прохлада и сырость. Привычно воняло гнилью — резко, тошнотворно.

Олег вылез следом, огляделся. Повертел головой, прищурился.

— И где это мы? — спросил он.

— Болотный мир, — ответил я.

— И что здесь?

Я пожал плечами. Рассказывать о том, в чём сам не понимаю, не хотелось. Сказал лишь про внезапное наступление темноты и её абсолютную непроглядность. И про то, что когда свет выключается, не видно даже собственной руки.

Дядя Саша вышел из кабины, потянулся, сплюнул.

— Значит, надо дождаться ночи, переночевать, а утром лететь.

— Лететь куда? — спросил Денис, выбираясь из люка.

— Искать.

— Что искать? — Борисов подошёл ближе, прищурился.

Я посмотрел на соты. Они чернели внизу, на равнине. Металлические ячейки поблёскивали, переливались тусклым, маслянистым светом.

— То, зачем мы здесь.

Никто не спросил, как мы узнаем, что это. Я и сам не знал. Но чувствовал — увидим, поймём.

Решив погреться, мы быстро собрали хворост. Дядя Саша сложил костёр, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — сыро, ветер мешал. Со второй попытки затрещало.

Я достал галеты — две пачки, последние. Вскрыл одну, раздал. Олег открыл флягу, налил воды в котелок. Поставил на огонь.

Костер разгорелся, и мы расселись вокруг. Кто на пеньки, кто просто на землю. Треск огня, запах дыма, давали ощущение спокойствия, которого нам всем так не хватало всё последнее время.

Вода закипела. Олег разлил по кружкам. Кипяток обжигал губы, грел ладони. Пили молча, только иногда кто-то дул на кружку или выдыхал пар.

— Мой дед был генералом, — сказал Денис, глядя в огонь. — Отец — полковником. Оба погибли.

Он замолчал, повертел кружку. Потом добавил:

— Я продолжатель династии. Только совсем не так представлял своё будущее.

— А как представлял? — негромко спросил Олег.

— Не знаю. Не в болоте, наверное.

Борисов хмыкнул. Подбросил веток в огонь.

— А я хотел учителем стать. Историю мечтал преподавать.

— Почему не стал? — спросил Денис.

— Родители настояли. — Он помолчал. — Но не жалею.

Костер трещал, дым щипал глаза. Галеты крошились, пахли пресным тестом.

— А ты? — спросил Олег у дяди Саши.

— Что я? — Дядя Саша подбросил ветку, поправил костёр. — Я лётчик. Всю жизнь летал. И сейчас летаю. А что будет — не знаю. И знать не хочу.

Он зевнул,