Ион Озун устыдился своего преувеличения и поспешил переменить тему разговора.

— Какой чудесный снег! — показал он вверх, на снежные хлопья, пляшущие в молочном свете фонарей.

— Да, снег идет, как в марте тысяча девятьсот седьмого года![59] — пророчески произнес Костя Липан.

III

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

Как последний стон умирающего, прозвенела струна банджо в музыкальном гробу патефона. Вслед за ней, жалобно всхлипывая, вступили другие инструменты, странные, печальные; и душераздирающим рыданьем взорвался нечеловеческий, прерываемый синкопами, хохот саксофона.

Барышня, которая крутила ручку и меняла иголки, сказала юноше в модных очках в черной черепаховой оправе а-ля Гарольд Ллойд:

— Я обожаю эти гавайские мелодии, Алек! Мне так хотелось бы увидеть, как танцуют дикари в Гонолулу! Я часто мечтаю о первобытной жизни, полной опасностей и приключений.

Этой бледной, анемичной и вялой девице, и пяти раз в жизни не выезжавшей за пределы Бухареста, и юноше в американских очках Гонолулу представлялся деревушкой с живописными глиняными лачугами, затерянной где-то среди знойных зыбей в Тихом океане, а вовсе не процветающим городом с отелями и доками, элеваторами и гаражами, с шумным трамваем и яркими витринами, кассовыми окошечками банков и агентствами морских перевозок.

Эти молодые люди наивно думают, что разнузданные примитивные инстинкты бушуют только у антиподов, среди голых дикарей, размахивающих отравленными копьями. Они не видят, что дикари есть повсюду и тем более здесь, рядом с ними. Эти дикари носят черные пиджаки и накрахмаленные манишки, очки а-ля Гарольд Ллойд и, охотясь друг на друга, не нуждаются в луке и стрелах с отравленными наконечниками.

Ана Липан осторожно надела шляпку, стараясь не смять изящных локонов, завитых симметричными спиралями. Отступив на два шага, оглядела себя в зеркало анфас, в профиль, в три четверти. Вооружившись овальным зеркальцем и двигая его вверх и вниз, вправо и влево, осмотрела затылок и складки платья сзади.

Она улыбнулась. Приняла серьезный вид. Грациозно поклонилась. Удивленно вскинула брови и нахмурилась: шутливо, насмешливо, скептически, кокетливо, укоризненно. Прильнула так близко к зеркалу, что рассмотрела даже поры своего густо напудренного лица.

Она отодвинула табурет и села в задумчивой позе; прислушалась к словам невидимого собеседника; рассеянно поиграла бусами ожерелья из горного хрусталя; ласково погрозила указательным пальцем все тому же невидимому собеседнику — дерзкому, но симпатичному.

Все эти мимические упражнения перед зеркалом в комнате со спущенными шторами и при ярком освещении, быть может, удивили бы нескромного свидетеля, которому была знакома лишь выдержанная, высокомерная и суровая барышня Ана Липан (Анни Липпан — с двумя «н» и с двумя «п»). Но какая молодая девушка вела бы себя иначе перед зеркалом?

Все было новым: платье, шляпка, ожерелье из горного хрусталя, и через час ей предстояло наконец вступить в новый мир, о котором она столько мечтала!

Господин Липан с женой и дочерью были приглашены на чай к господину министру Джикэ Елефтереску и его супруге.

Еще сегодня утром Джикэ Елефтереску позвонил по телефону, напоминая об этом приглашении, и достаточно ясно намекнул, что визит может сыграть решающую роль в будущей судьбе мадемуазель Липан. Ведь он, Джикэ, не принадлежит к числу неблагодарных, которые забывают друзей и не задумываются об их тайных заботах и огорчениях!

Это событие наделало суматохи в доме Липанов и порядком расстроило семейный бюджет.

В течение всей недели Ана бегала от портнихи к модистке, от сапожника в галантерейные магазины за гребнями, бусами, сумочкой, ища, выбирая, расплачиваясь и принося некоторые покупки назад для небольших переделок, всесторонне обдуманных дома после изучения целой охапки французских журналов моды. Сегодня утром она два часа неподвижно просидела в кресле парикмахера с электрическими проводами и зажимами в волосах, словно пленница некоего кабинета изощренных пыток, каких не измышляли ни палачи инквизиции, ни утонченные мучители Китая эпохи мандаринов. Но все это окупилось с лихвой! Теперь Анни Липан была живым воплощением любой журнальной фотографии на меловой бумаге — не хуже любой герцогини, знаменитой в великосветском обществе Парижа или Ривьеры, сходящей воздушной походкой по мраморным ступеням шикарной виллы с парком, лакеями и роскошными автомобилями у подъезда.

Елена Липан пригласила домашнюю портниху, чтобы переделать черное платье, прослужившее ей уже десяток лет, и хоть приблизительно приспособить его к нынешней моде. Константин Липан отдал костюм в химическую чистку, откуда его парадная одежда вернулась помолодевшей, утратив аптекарский запах камфары.

Теперь он стучал костлявым пальцем в дверь дочери:

— Анни, уже без четверти пять! Без четырнадцати минут…

— Я готова, папа! — Анни вскочила с табурета, бросив последний взгляд в зеркало.

Все семейство обозрело ее с восторженными возгласами.

Сабина обнаружила, что какая-то складка лежит чуть неправильно. Она бросилась на колени, оттянула материю книзу, затем схватила пульверизатор и обдала сестру облаком ароматной пыли. Константин Липан придирчиво и внимательно осмотрел дочь со всех сторон поверх очков, словно решающее вещественное доказательство. Елена Липан, в своем жалком платье бедной родственницы или гувернантки, впервые забыла подсчитать, сколько же стоит это преображение в переводе на обувь в довоенных ценах.

Такая калькуляция давно превратилась у нее в своего рода манию. Жалованье прислуге, поездка на извозчике, мера дров, переделка шляпы — все это представлялось ей в стоимости трех, четырех или десяти пар ботинок по ценам 1914 года. Совсем недавно она высчитала, что на восемь тысяч лей, потраченных Аной, впрочем, весьма скупо и осмотрительно, можно было бы в доброе старое время приобрести для детей триста тридцать три пары обуви по двадцать четыре леи за пару, да еще получался остаток с десятичной дробью в 3,33 леи! Такое открытие ужаснуло ее. Но сейчас Елена забыла обо всем этом! Сплетя дрожащие