— Не могу этому поверить, — искренно запротестовал Ион Озун.

— Подождите! Слушайте дальше… Итак, я написал статью; ее перепечатали и другие газеты, всячески комментировали ее… Этой бесплатной рекламы молодой адвокат ждал словно манны небесной. Ему только того и требовалось!.. И то, чего не сделал французский председатель суда, которого Анри Рошфор призывал вершить карьеру на парламентском поприще, обещая, что его с блеском выберут в депутаты, — то сделал адвокат из Бухареста. Да еще с каким блеском! Под трубы и литавры! Какие речи, какие тирады произносил он на предвыборных собраниях!.. Через три года он стал депутатом. Через шесть лет — крупным деятелем своей партии. А потом — несколько раз министром, и, разумеется, министром юстиции. Это один из самых отвратительных политических жуликов прежней «малой Румынии» и сегодняшней «Великой Румынии». Один из самых бесстыдных и циничных демагогов, для которого я, не будучи с ним знаком, послужил первым трамплином для взлета в сферы наших выдающихся правителей… Вот вам результат жизни, действительности, которого я не в силах был предусмотреть. Результат, осуществлению которого я в своей куриной слепоте литератора, бумагомарателя помог во имя литературы! Ну, скажите, пришло бы вам в голову сочинить что-либо подобное?

Ион Озун молча отрицательно покачал головой.

Им овладело любопытство: о каком это циничном государственном деятеле идет речь?

— Ну, а этот тип? — спросил он.

— О каком именно типе вы спрашиваете? Ведь их было двое: тот, кто украл хлеб, и тот, кто выступал в суде… Тот, кто украл, так и сгинул в безымянной толпе. Может быть, трудится где-нибудь поденщиком, а может быть, умер от голода в лачуге, на грязном пустыре! Он свою роль выполнил. Кто еще интересовался потом его судьбой? Даже я со своей нелепой наивностью старался не для него, а для юного адвоката, который, как мне казалось, воплощал в себе новый дух времени. Вот видите, куда заводит литература!.. Ну, а о другом, об адвокате, я ведь вам уже сказал. Сейчас он действительно воплощает в себе дух нашего времени, да так, что превзошел все пределы моего жалкого воображения так называемого романиста! — добавил Теофил Стериу с горькой иронической улыбкой.

Проследив за его взглядом, Ион Озун заметил газеты, лежавшие на столе вместе с нераспечатанной корреспонденцией. На первой странице газеты, лежавшей сверху, ему бросился в глаза крупный заголовок жирным шрифтом и большая фотография обрюзгшего улыбающегося мужчины. Надпись гласила: «Заявление министра юстиции господина Дж. Елефтереску».

— Голову даю на отсечение, что это он! — воскликнул Озун, ткнув пальцем в газету.

— Поберегите свою голову, она вам еще может пригодиться, — посоветовал ему Теофил Стериу, улыбаясь своей прежней спокойной улыбкой. — Разве я сказал, что это он? Есть и другие такие, целая дюжина…

— Это он! — упрямо повторил Ион Озун.

Теофил Стериу не ответил ни «да», ни «нет». Он пожал своими тяжелыми плечами и, зевнув, сказал:

— Ну, вернемся к делу, которое привело вас ко мне. Я думаю, что это вас гораздо больше интересует…

В четыре часа пополудни, когда Ион Озун вышел на улицу, снегопад показался ему волшебной феерией; зимний холод — иллюзией.

Он протянул руку, чтобы поймать снежные хлопья. Мягкий воздух, легкий снег — он готов был прижать их к груди, словно невидимого друга, чтобы поведать ему о своем счастье. Он же знал, что всем бедам должен прийти конец! И все произошло так, как он думал!

Теофил Стериу оставил у себя его рукописи. Он прочел несколько страниц и обещал переслать, присовокупив от себя несколько слов, в три журнала, которые особенно недоверчиво относятся к незнакомым начинающим авторам. В кармане Иона Озуна уже лежал и гонорар — на него можно прожить целый месяц. Теофил Стериу заставил его принять этот заем:

— Чтобы вас не оскорбляла эта милостыня, как вы выражаетесь, я предлагаю простой выход: редакции журналов пришлют мне причитающиеся вам деньги. Таким образом вы мне не будете ничего должны и не станете обходить меня стороной, словно ненавистного кредитора.

Три новые бумажки по тысяче лей, новенькие, блестящие, хрустящие, словно фальшивые.

Ион Озун зашел в табачный киоск и купил себе пачку сигарет. Это — единственная роскошь, которую он себе позволит, и только единственный раз. Отныне он рассчитает все деньги до последнего гроша: плата за квартиру, дрова, спиртовка и пачка чая; резерв на времена лишений.

А с завтрашнего же утра он засядет за работу. Теперь уж не придется бояться, что он не найдет издателя…

Он закурил сигарету и глубоко вдохнул ароматный дым, особенно приятный после трех наполовину высохших папирос, которые отыскал его покровитель где-то на дне ящика. Сквозь пальто он ощупал деньги в нагрудном кармане, позвенел в наружном кармане мелочью — сдачей, полученной в табачном киоске. К черту! Можно было бы купить, по крайней мере, дорогие сигареты, те самые «Особые» по рекомендации Бикэ Томеску! Кто говорил, что жизнь жестока и что вчерашнее отчаяние оставляет свою печать на завтрашнем и послезавтрашнем дне, на всей жизни?

В светящемся кругу фонарей весело плясали снежинки. Нет более волшебного зрелища, чем порхание этих белых хлопьев в белом свете в этот переходный час, когда ночь еще не стала тьмою!

На углу бульвара все тот же цыганенок постукивал щипцами по раскаленному железному листу:

— Каштаны! Вкусные каштаны! Горячие каштаны!

Теперь можно выполнить и это желание, хотя Ион Озун был совершенно сыт после столь продолжительного и обильного обеда, увенчанного тремя чашками кофе и тремя рюмками коньяка. Что это был за коньяк! И почему его пьют из больших пузатых рюмок, наливая лишь на донышко и согревая его в ладони?.. Хм… Когда-нибудь, позже, он так же великодушно примет какого-нибудь отчаявшегося юнца-провинциала, который постучится к нему в дверь в поисках помощи и поддержки.

Он отсчитал никелевые монетки и, держа кулечек за края, докуривал сигарету, прежде чем приняться за каштаны.

Высунувшись из