Но здесь Теофила Стериу перебили.

В комнату вошла Прекрасная Аврора, неся кипу бумаг и корреспонденции.

— В чем дело, Ханци? — спросил хозяин, нетерпеливо нахмурив брови. — Разве я не имею права на покой?

— Иметь-то имеете, да ждет курьер из типографии!

— Ну и пусть ждет себе на здоровье!

— Он говорит, что это срочно, ужасно срочно; говорит, что не уйдет, пока вы не подпишете этих бумаг. Иначе, говорит, книга запоздает. Там уж и машины наготове. Целых полчаса он мне голову морочит, совсем с толку сбил. Даже побежал в табачную лавочку и позвонил оттуда. Вернулся и говорит, что ему приказали — хоть умри, да не уходи без подписи.

Воззрившись на потолок и испуская вздохи, колыхавшие его тучное тело, Теофил Стериу беспомощно развел коротенькими толстыми руками, адресуясь, — по-видимому, по старой привычке, — к некоему невидимому собеседнику.

— Вот, не угодно ли, господа! — пожаловался он. — Разве это жизнь? Один разок за два года я позволил себе нарушить свою программу, так и тут мне не дают покоя. Срочно, экстрасрочно! Ну, а ты, Ханци, ты тоже на стороне тех, кто меня преследует и хочет загнать в могилу, негодное ты существо!

— Ни на чьей я стороне. Стою и жду.

Действительно, служанка прочно встала на пороге комнаты. Теофил Стериу поохал, покряхтел и сдался.

— Ну ладно! Что поделаешь… Давай сюда всю эту макулатуру… Да приготовь нам еще кофейку. Я тебе позвоню, когда кончу.

Прекрасная Аврора, такая же тучная, как ее хозяин, быть может, несколько пониже ростом, но зато более раздавшаяся в ширину, подошла вразвалочку, тяжело переступая в войлочных домашних туфлях. Она положила на край стола целую охапку типографских корректур, писем, журналов, газет, проспектов.

— А какой курьер пришел? Ницэ или Кирикэ?

— Ницэ, совсем он меня заговорил, накажи его господь!

— Заткни ему рот чашкой кофе или стаканчиком вина, дай чего-нибудь поесть, скажи, что через десять минут, самое больше через четверть часа, я кончу…

Ион Озун беспокойно заерзал на стуле, почувствовав себя в высшей степени неловко.

— Я нарушил ваш распорядок. Разрешите мне уйти и простите, что я так засиделся, отнял драгоценное время. Мне, конечно, следовало бы понять и убраться пораньше. Но, видите ли, воспитывали-то меня дома не очень… не очень…

— Вы думаете, меня лучше воспитывали? С гувернантками, что ли? — засмеялся Теофил Стериу, не отводя глаз от корректурных листов на столе. — Сидите себе потихоньку, никто вас не гонит.

— Вы слишком… слишком…

— Ничего я не слишком-слишком и не очень-очень! Ведь и я — иногда «человек»… Вы думаете, что я сегодня ради вас впервые за два года так засиделся за столом? Это только мой эгоизм…

— Эгоизм? — покачал головой Ион Озун. — Что же тогда называется альтруизмом, человечностью, гостеприимством? Отеческой заботой?

— Постарайтесь избавиться от пристрастия к пустым и напыщенным выражениям, — упрекнул его Теофил Стериу. — Я таких слов терпеть не могу. Да, да! При чем тут альтруизм, человечность, гостеприимство и отеческая забота? Просто самый отвратительный эгоизм. Болтая с вами, я снова обрел самого себя в вашем возрасте со всей присущей ему восторженной наивностью. Я словно разговаривал с прежним самим собой, с той только разницей, что тогда, в мои времена, мне не выпала удача вести юридическую, моральную и литературную дискуссию по поводу кражи хлеба с человеком, столь сведущим в этой области, столь же осведомленным и опытным, — так сказать, на равных правах. Но наша беседа на эту тему должна иметь свое заключение. Дойдем и до этого. А пока полистайте отчет об этом процессе в журнале. Я подчеркнул красным наиболее любопытные места. А я тем временем прогляжу корректуру, чтобы посмотреть, внесли ли друзья наборщики мои поправки в текст. Обычно мне жаловаться не приходится… Это больше формальность, последние пометки в последней сверке… Итак, за работу! Смею вас уверить, мы не потратим времени даром.

Когда Теофил Стериу протянул руку, чтобы придвинуть к себе пачку корректур, его толстые короткие пальцы внезапно ожили, их движения стали нервными, нетерпеливыми, напряженными.

Стало ясно, что скептический и невозмутимый романист тоже обманывал Иона Озуна, скрывая свои самые сокровенные мысли и чувства. Как бы стремясь подавить страсть, которая сжигала его, превращаясь в единственный смысл его существования, он всячески старался уверить всех и каждого, что литература для него — просто профессия, как и всякое другое занятие. Но сейчас каждый жест, каждое движение говорило об обратном, весь его облик служил живым опровержением. Ноздри писателя с вожделением вдыхали свежий запах типографской краски. Пальцы так и мелькали, легкими ласкающими движениями листая страницы. В мгновение ока для него перестали существовать и столовая с фруктами и коньяком на белоснежной скатерти, и сам Ион Озун; печатные строчки перенесли его в другой мир, сотворенный им для других.

Ион Озун неохотно открыл юридический журнал, дабы прочесть отчеркнутые абзацы. С гораздо большей охотой он наблюдал бы, как Теофил Стериу просматривает на его глазах последние корректуры своего последнего романа. Как упустить этот уникальный, исторический момент, о котором можно было бы потом рассказывать всю жизнь?

Ион Озун уже представил себе, как именно он это рассказывает. Однако он не позволил себе столь грубой нескромности и, вздохнув, покорно погрузился в чтение отчета, который заранее представлялся ему сухим и холодным.

Однако через несколько минут он был целиком захвачен этим подлинным жизненным романом о несчастной, которая украла буханку хлеба. Обстоятельства банального, ничтожного процесса ничем не уступали творческому вымыслу самых опытных и одаренных романистов: «Преступлению и наказанию» Достоевского, «Воскресению» Льва Толстого. Даже наоборот! Именно в силу шаблонности самого дела, столь незначащего и обычного, в силу сухого изложения самих фактов и вытекающих из них последствий, без малейшего вмешательства писательского воображения, этот отчет оказался ошеломляющим обвинением по адресу уродливого и несправедливого общественного порядка.

Речь прокурора на суде второй инстанции была настоящим шедевром. Профессиональный писатель никогда