пальцы, она с искренним восторгом любовалась дочерью, словно крестьянка — восковым бюстом в витрине. Глаза ее наполнились слезами умиления.

Быть может, на одно короткое и тотчас потускневшее мгновение она увидела в этой девушке самое себя, какой она была двадцать пять лет назад, в тот день, когда свежеиспеченный помощник судьи Константин Липан, облаченный в сюртук, неловко держа букет белых роз в тугой обертке с оборкой из бумажных кружев, ждал в маленькой родительской гостиной, чтобы просить ее руки.

— Надо послать Катинку за такси! — сказал Константин Липан, снова озабоченно посмотрев на часы, словно начальник станции, ожидающий прибытия экспресса.

— Я сбегаю! — вызвался Неллу. — Катинка ничего не понимает. С нее станется привести какую-нибудь старую развалюху!

Надев свое скромное пальто, подновленное с помощью дешевого воротника, Елена Липан снова проверила ключи и запоры, повторила поручения Катинке, а затем, зайдя в кабинет мужа, в десятый раз перечла тайком письмо из Ясс от Матильды.

Больная жаловалась, что очень ослабла, и просила кого-нибудь приехать ухаживать за ней. Она звала Анни, если та «сумеет оторваться от столичных развлечений». В тот же конверт служанка вложила записочку, на которой химическим карандашом кривыми буквами приписала повелительную в своей простоте просьбу:

«Приезжайте немедля. Барыня уж очень Плоха. Господин доктор говорит, что ей боле пяти ден не Протянуть. Я приготовила комнату для Барышни аны. Целую ручку Фрэсина».

Это письмо с утра жгло руки Елене Липан. Несколько раз она собиралась прочесть его Анни и мужу, но ее останавливала мысль, что это бесполезно омрачит долгожданный праздник. Константин, со своим обостренным чувством долга, может, чего доброго, отказаться от приглашения министра и отправить Анни в Яссы первым же поездом. Но даже и без этого и его, и самое Анни все время будет мучить совесть, что они веселятся на танцевальном вечере, в то время как тетя Матильда, быть может, отдает богу душу. Скрыв содержание письма до возвращения из гостей, Елена тем самым устранила все осложнения.

Однако с ночным или с утренним поездом Анни все же придется отбыть для выполнения долга, к которому ее призывает и умирающая, и интересы всей семьи.

Прочтя этот двойной призыв, госпожа Липан решила было, что не отпустит Ану одну: с ней поедет Костя. У мужчины, пусть едва вышедшего из отрочества, в таких обстоятельствах — особый глаз, особое присутствие духа. Кто знает, к изголовью тетушки Матильды могут слететься дальние алчные родственники, способные похитить завещание или даже вырвать у безвольной, ослабевшей больной другое, продиктованное их жадностью.

Рассуждая так, Елена тайком приготовила для Кости и Аны вещи на дорогу; оставалось лишь уложить их в фибровый чемодан.

Но достаточно ей было почувствовать на себе пристальный, недобрый взгляд Кости, следившего за матерью, словно он о чем-то догадывался, как она тотчас отказалась от мысли послать Ану с таким спутником. Сын предчувствовал решительно все и всякий раз смущал мать, проницательно читая самые затаенные ее мысли, словно в открытой книге… Почему он не хочет понять, что она хлопочет только для них, для детей? Состояние Матильды, как ни скромно оно — два доходных дома из двух квартир каждый и полмиллиона в ценных бумагах, — означает приличное приданое Ане и Сабине (по дому для каждой), а облигации пойдут на учение мальчиков за границей — на докторат Кости и на диплом инженера Неллу. Таким образом, судьба детей разрешилась бы простым росчерком пера скупой вдовы, которая при жизни не сделала ни одного доброго дела. А она и Конст будут мирно ждать старости и пенсии, радуясь достатку и счастью молодых. Пусть судит ее самый строгий судья — она предстанет перед ним со спокойной совестью. Все ее поступки продиктованы лишь одним желанием — обеспечить мужу покой, а детям — будущее.

И только Костя заставлял ее опускать глаза каждый раз, когда, оторвавшись от чтения этих ужасных книг с возмутительными идеями, он следил за ней и за всеми в доме взором, полным насмешки, презрения и снисходительной жалости.

Даже и сейчас, среди веселой, торопливой суетни всего семейства, он один сидел в сторонке, на диване в столовой, погрузившись в чтение одной из этих ядовитых книг; можно только удивляться, как это законы позволяют писать, печатать и распространять сочинения, которые развращают умы и отравляют души!

Хлопнула входная дверь; это вернулся Неллу, важный и самодовольный.

— Я привел машину, папа! «Бьюик-лимузин»! Если бы не табличка с надписью «такси», можно подумать, что это посольский автомобиль. Шик! «Бьюик-мастер», последнего выпуска!

Елена Липан мысленно преобразовала цену поездки в несколько пар детской обуви по двадцать четыре леи за пару.

Уезжающие спустились по лестнице и уселись в машину — Анни в середине, на самом краешке сиденья, чтобы не измять складки шелкового платья.

Сабина осталась стоять, прислонившись к двери столовой, в своей школьной форме с коротким черным фартучком, словно маленькая печальная Золушка.

— Ну как, светское общество отбыло на файф-о-клок? — осведомился Костя, подняв наконец глаза от книги.

— Да!.. Очень жаль, что ты не пришел посмотреть на Анни! — возбужденно заговорила Сабина. — Она была просто прелестна. Что бы ты ни говорил, Костя, а из нас только одна Анни умеет держаться с достоинством… у нее… как бы это сказать?.. аристократическая внешность…

— Скажи лучше: она холодна, как змея! — зло рассмеялся Костя. — Надменна и фальшива, как картинка из журнала мод. Удивляюсь, как ты не стыдишься мысли, что твою сестру с общего согласия выставляют напоказ для продажи. Точно так же, почистив щеткой и скребницей, водил коров на ярмарку наш дедушка, псаломщик Костаке Липан.

— Господи! Как ты можешь сравнивать, Костя! Это ужасно, когда ты так говоришь…

— Ужасны они, а не я! Кто из нас ужасен — я или ты, Сабина, когда ты впадаешь в экстаз от всех ужимок и глупостей Аны? Ты хочешь быть такой же? Чтобы и тебя через пять-шесть лет выставили, словно рыночный товар, на обозрение каким-нибудь идиотам?