десятку на ствол. Я оглядел своё воинство и скривился. Все раненые, двое бедолаг дважды. Идти уже почти не могут, двигаются только благодаря мне и моим понуканиям. Так бы давно уже сели и сидели там, где их застала усталость.

Пришлось мне самому разжигать огонь и готовить еду, чтобы накормить остальных. Педро помогал, хоть и кривился от боли, и Ансельм, единственный, кроме меня, у кого не оказалось ни царапины.

Костерок развели небольшой, чтобы не привлекать внимания, но достаточный, чтобы вскипятить воду в котелке и бросить туда последние остатки маиса, что нашлись в вещмешках. Ели молча, жадно, обжигаясь горячим варевом, не чувствуя вкуса.

— Сеньор, — тихо позвал Педро, когда все поели и начали устраиваться на ночлег. — Что завтра делать будем? Если они снова нападут, мы не отобьёмся.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В свете угасающего костра его лицо казалось сплошной безнадёгой.

— Отобьёмся, — ответил я твёрдо. — У нас нет другого выхода. Мы выйдем к селению, где стоит одна из частей мексиканской армии. Там наши шансы увеличатся.

— А если не выйдем?

— Значит, станем драться до последнего, — я помолчал, — но мы выйдем. Я обещаю.

Педро кивнул и отошёл к своим. А я остался сидеть у костра, глядя на спящих людей и слушая ночную сельву, где там, в темноте, затаилась смерть. Но пока мы живы, у неё нет над нами власти.

Утро едва забрезжило сквозь густую листву сельвы, когда я с трудом поднялся на ноги из неудобной позы, в которой пролежал полночи, балансируя между сном и явью. Тело затекло, каждый мускул ныл от усталости, но я заставил себя двигаться. Отдал приказ подниматься и идти вперёд.

Ночью нас стало на одного меньше.

Боец лежал лицом в листву, и я сначала подумал, что у раненого не выдержало сердце, слишком много крови он потерял за эти дни. Но когда Педро перевернул тело, то сразу отшатнулся и перекрестился.

— Сеньор, гляньте-ка, — позвал он глухо.

Я подошёл. Левая рука мёртвого распухла до неузнаваемости, почернела, кожа на ней вздулась пузырями. На плече, чуть выше рваной раны от пули, виднелись две маленькие точки, похожие на следы от укуса.

— Науяка, — сказал Педро. — Самая опасная змея в наших краях. Ночью приползла на запах крови. Он, видно, во сне дёрнулся или застонал, она и ударила.

Я молча кивнул. Ещё одна смерть. Хотя чем я мог помочь? Мы даже не слышали. Пришлось наскоро хоронить тело, без слов, без молитв, просто присыпали листвой и камнями, чтобы зверьё не добралось. Итого нас осталось шесть, и я седьмой.

Я отдал приказ, и мы пошли дальше, но я немного отстал. Привычка, выработанная за эти дни, заставила меня задержаться, прислушаться, вглядеться в зелёную стену за спиной. И не зря. Один из преследователей, слишком нетерпеливый или слишком самоуверенный, высунулся из зарослей раньше времени. Я вскинул винчестер, поймал его в прицел и плавно нажал на спуск.

Выстрел громыхнул, разрывая утреннюю тишину. Индеец дёрнулся и исчез в листве. Я не стал ждать, не стал проверять, попал я или нет. Просто развернулся и побежал догонять своих. Больше в тот день нас не преследовали, то ли меткий выстрел остудил их пыл, то ли они решили, что овчинка выделки не стоит.

К вечеру мы вышли к первому мексиканскому военному посту.

Небольшое укрепление располагалось на расчищенной возвышенности: несколько глинобитных строений с черепичными крышами, окружённых невысокой каменной стеной, сложенной из местного известняка. У входа маячили двое часовых в мундирах федеральной армии, при винтовках и с патронташами через плечо. Над крышей казармы лениво трепыхался мексиканский флаг.

Часовые заметили нас издалека, вскинули винтовки, и один из них скрылся внутри. Через минуту навстречу вышли трое: молодой лейтенант в отутюженном мундире и двое солдат.

— Стой! Кто такие? — окликнул лейтенант, положив руку на кобуру.

— Отряд дона Эрнесто де ла Барра, — ответил я, едва ворочая языком от усталости. — Возвращаемся с задания из сельвы. Есть раненые.

Лейтенант окинул нас взглядом, оборванных, грязных, окровавленных, с почерневшими от пороха лицами и запавшими глазами. Увидел раненых, что едва держались на ногах, опираясь на винтовки и друг на друга, и поверил сразу.

— Проходите, — кивнул он солдатам. — Фельдшера сейчас позову.

Мы вошли в укрепление. Люди мои опустились прямо на землю во внутреннем дворике, не в силах больше стоять. Кто-то заснул мгновенно, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Я держался на ногах только потому, что не позволял себе упасть.

Дальнейшие события представляли собой череду разговоров и рассказов, оказания помощи раненым, сопровождения их в Вальядолид и прибытия в него. В укреплении нам дали воды, немного еды, выделили помещение для ночлега. Утром выделили повозку для тех, кто совсем не мог идти, и мы двинулись дальше.

Через два дня мы добрались до Вальядолида.

Город встретил нас привычным шумом, суетой, запахами пыли и жареного мяса. Но для меня сейчас всё это казалось почти родным после проклятой сельвы, где каждый куст таил смерть. И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Посреди площади, у коновязи перед гостиницей, стояли наши лошади, те самые, которых мы оставили с Себастьяном и Хенком. А рядом с ними, живой и невредимый, сидел на скамейке и дул какой-то напиток Себастьян Чак.

Я замер, не веря своим глазам. Потом двинулся к нему. Чак заметил меня, вскочил, и на лице его расплылась та самая хитрая улыбка, которую я так хорошо знал.

— Сеньор! Живой! А мы уж думали…

Я остановился в двух шагах и посмотрел на него в упор.

— Заткнись, — сказал я негромко, но так, что улыбка сползла с его лица мгновенно. — Сейчас ты будешь говорить, только то, что я спрошу. Без твоих дурацких шуточек. Ясно?

Чак сглотнул, закивал.

— Где лошади?

— Здесь, сеньор, — он кивнул на коновязь. — Большая часть. Не все, конечно, но…

— Где Диего Гомес?

— Не знаю, сеньор. Честно. Не видел его с того самого времени, когда вы ушли. Может, сбежал, может, индейцы поймали. Я не знаю.

Я сделал шаг ближе. Чак попятился.

— Ты хочешь сказать, что вы с Хенком вдвоём отбились от индейцев, сохранили лошадей и привели их сюда, а Диего со своими людьми просто исчез?

— Так и было, сеньор, — Чак говорил быстро, сбивчиво. — На нас напали ночью,