Бой не затихал ни на секунду.

Испугавшийся молодой пограничник выскочил из окопа и тут же был растерзан демами до самых ботинок. То и дело солдат слепили с небес демы-зеркальщики. В ответ световыми шпагами вспыхнули лазеры. По системе обороны в кровавом тумане похаживали чудовища.

В самый разгар битвы в блокгаузе с ручным пулеметом наперевес невесть откуда объявился отец Афанасий. Он воткнул пулемет в амбразуру и зарокотал:

— Поднимается окаянное демонство во всей своей силе. Ничего, укротим супостатов.

И нажал на гашетку. Перерубленный очередью дем, волоча за собой кишки, продолжал ползти на амбразуру. Угомонила его вторая очередь. Тут же гигантский фантодем, трубя, стал пикировать на блокгауз, и то ли он заклятие наложил на огонь лазерных зениток, то ли фантомность повышенную имел, но добрался до самых стен укрепления. Убивающие желто-зеленые глаза фантодема расползлись на весь экран, и это было последнее, что увидел парализованный страхом Оскар. Теперь он точно знал: это конец. Миг — и рухнет стена блокгауза, сделанная из крепчайшего титанобетона, и всепожирающее чудовище ширнет в грудную клетку стальным когтем и пробьет сердце.

Припекало солнце, шло время, а Макс с Рафалом все ждали. Ну никак фелициата не хотела поделиться с ними хотя бы одним счастьем.

Вопреки тому, что Максим нафантазировал, пальма счастья оказалась весьма невзрачным деревом: невысокий светло-лиловый ствол, куцые глянцевые листья, крохотные, редкие цветочки цвета слоновой кости. В джунглях мимо такой скромницы человек пройдет и не посмотрит на нее, конечно, если ему не подскажут, что только она и может одарить верным счастьем.

Грустный и задумчивый ринк по-прежнему не имел желания трепаться, но самое главное все-таки другу объяснил.

Волшебны у фелициаты только плоды, маленькие орехи, похожие на сливовую косточку. К счастью, фелициата цветет постоянно, и орехами всегда усыпана, но срывать их ни в коем случае нельзя. Ждать надо. Терпеть. Орех должен сам упасть. Молиться же, просить что-то у самой фелициаты бесполезно. Не услышит. Дерево. Но если пришло время, обронила пальма орех, тогда хватай его и давай ходу, ибо если сразу не убежать с орешком счастья, то всякое может случиться.

На этих словах ринк замолчал, лег в траву, устроил гордую башку на вытянутые вперед лапы и на вопросы больше не отвечал. Запечалился. А вскоре и глаза закрыл, заснул, только бока тяжело вздымались.

Как можно так спокойно спать, когда само счастье сейчас упадет к ногам, Макс не понимал. Но что с ринка взять — слишком он умный. И старый. Пусть отдыхает. Сейчас главное не прозевать, когда орех счастья упадет.

Ждать под пальмой счастья было не трудно. Особый, нигде больше не виданный свет помогал. Струился он мягко, приглушенно, образуя над поляной уютный световой храм.

Налетел порыв ветра, заиграл лоснящимися на солнце глянцевыми листьями. Зазвенел серебряный колокольчик, и орех шлепнулся в траву. Макс моментально ухватил его, поднес к лицу. Надо было уходить, бежать отсюда, а ноги не слушались.

— Рафал.

Ринк не ответил. Максим шагнул к другу и резко остановился. Бока пса не вздымались, он вроде и меньше стал, будто наполовину зарылся в землю. Вдруг ринк шевельнулся, но как-то странно, неуклюже. Тело его ушло еще глубже, и тут-то стали заметны клубящиеся под черной шерстью серые черви.

Так Макс еще никогда в жизни не бежал. Бился о ветки, скользил по траве, спотыкался о корни, прыгал по камням, как по столбикам, и мчался, мчался вниз, подальше от страшного места.

Кончился лес. Склон выровнялся. И тут, уже на ровном месте, ступня подвернулась, и Макс со всего разгону рухнул лицом в куст с розовыми цветами.

Болела нога, лицо пылало от знакомства с ветками шиповника, а Макс все лазал на четвереньках, искал оброненный орешек. В траве найти его не было никаких шансов, но Максим все продолжал поиски. А когда отчаялся, ударил ладонью по земле, и вдруг орех выкатился чуть ли не под самый нос. Не обращая внимания на жжение запекшихся царапин, на ноющую ногу, Макс поднес свое счастье к губам и зашептал:

— Хочу, чтобы отец был жив, чтобы он не погиб. Хочу, чтобы его спасли, чтобы всех спасли. Хочу, чтобы завтра же пришла телеграмма о его спасении. Хочу...

Он шептал, повторял свою молитву раз за разом, не останавливаясь. И счастье услышало. Максим и представить себе не мог, что когда-нибудь увидит такое чудо.

Зазвучал хрустальный колокольчик, и серебристый свет заструился над орехом. Понемногу сияние набрало силу и вдруг полыхнуло до самых горизонтов, раскрасив весь мир серебристым светом с голубыми искрами. Любоваться эти сиянием можно было до бесконечности.

Понемногу стихла боль в ноге, перестали печь царапины, чему Макс даже не удивился. Он зачарованно вглядывался в серебристое сияние. Затем спрятал орех в нагрудный карман куртки, тщательно застегнул его и, почти не хромая, зашагал в сторону дороги.

Домой Макс добрался поздним вечером. Щиколотка его во время пути изрядно распухла и потемнела.

В первую очередь Наташа взяла в оборот тело племянника. Забинтовала крепко ногу, обработала тетушкиными мазями царапины на лице, притащила с чердака дедушкины костыли и только потом взялась задушу — принялась расспрашивать Максима. Смерти Рафала не удивилась. Оказывается, ждала ее. Ринки живут, пока играют, а как только наиграются, успокоятся, одряхлеют, так и к жизни становятся равнодушны. Тогда покидают стаю и навсегда засыпают в какой-нибудь глухой чащобе. Религии, согревающей душу в старости, у рогатых псов нет, к смерти они относятся как к заходу солнца, поэтому и в смерть уходят, как в сон. А то, что Рафал решил заснуть возле пальмы счастья, так это понятно.

Что понятно тете Нате, Максим как раз и не понял, хотя и изобразил на всякий случай умное лицо. Да и не мог он сейчас говорить о Рафале, и вовсе не потому, что боялся расплакаться, а как раз напротив: ему было стыдно за то, что никакой жалости к умершему ринку он не испытывал. Понимал: нехорошо это, но ничего не мог с собой поделать. Серебристый свет с голубыми искрами по-прежнему сиял перед глазами, и через этот свет все в мире казалось неважным. Впрочем, не все. Завтрашняя телеграмма — вот что важно.

О самой пальме счастья тетя Ната почему-то не спросила. Если бы она поинтересовалась, чем закончились их поиски, что он попросил у пальмы, Максим не выдержал бы и все ей рассказал. Но она о фелициате не спрашивала, тогда и он решил ничего не говорить,