Вскоре на гравийной дорожке уже раздалось шарканье стариковских ног, и одиннадцать насельников, способных покинуть свои комнаты, собрались в прихожей.

– Заходите, друзья мои, заходите! – сказал смотритель (тогда еще смотритель). – Заходите, садитесь. – И, взяв под руку Эйбла Хенди, который был к нему ближе всех, он подвел хромого смутьяна к стулу. Остальные последовали медленно и боязливо: увечный, больной, слепой. Бедняги! Они были так счастливы прежде, но не сознавали этого! Теперь они не знали, куда девать глаза от стыда, а каждое доброе слово хозяина падало им на голову горящими угольями[76].

Когда богадельни достигла весть об отставке смотрителя, ее восприняли как победу, его уход сочли прелюдией к грядущему триумфу. Он признал, что не имеет права на спорный доход, а раз деньги не принадлежат ему, значит принадлежат им. Сто фунтов в год на каждого вот-вот должны были стать явью; на Эйбла Хенди смотрели как на героя, на Банса – как на малодушного подхалима, с которым зазорно и разговаривать. Однако вскоре до стариковских комнат добрались и другие известия: сперва – что доход мистера Хардинга не будет разделен между ними (и эти сведения подтвердил Финни, стряпчий), затем – что на место мистера Хардинга немедленно назначат другого смотрителя. Что новый смотритель не будет добрее, они знали, что будет менее к ним расположен – подозревали, но горше всего была весть, что с уходом мистера Хардинга два пенса в день, его подарок, выплачиваться больше не будут.

Таков был финал их великой борьбы за свои права, их споров и надежд! Они променяли лучшего из хозяев на неизвестного и, возможно, худшего и потеряли по два пенса в день! И все же этим их беды не ограничились, как мы вскорости увидим.

– Садитесь, садитесь, друзья, – говорил смотритель. – Я хочу на прощанье сказать вам несколько слов и выпить за ваше здоровье. Сюда, Моуди, вот стул, сюда, Джонатан Крампл…

И так, мало-помалу, он усадил всех. Немудрено, что они робко жались к дверям, после того как отплатили за всю его доброту такой черной неблагодарностью. Последним пришел Банс и со скорбным видом медленно прошествовал на свое всегдашнее место у камина.

Когда все сели, мистер Хардинг поднялся, чтобы к ним обратиться, но, поняв, что ноги не очень его слушают, опустился обратно.

– Мои дорогие старые друзья, – сказал он. – Все вы знаете, что я вас покидаю.

По комнате пробежал шепоток, возможно, выражавший сожаление о его уходе; впрочем, то был всего лишь шепоток и выражать мог что угодно.

– Последнее время между нами существовало недоразумение. Как я понимаю, вы считали, что получаете не все вам причитающееся и что средства богадельни распределяются не должным образом. Что до меня, я не знаю, как следует распределять эти деньги и как лучше ими управлять, так что почел за лучшее уйти.

– Мы вовсе не хотели выгонять ваше преподобие, – сказал Хенди.

– Да, ваше преподобие, – подхватил Скулпит. – Мы и не думали, что так выйдет. Когда я подписал петицию… то есть не подписал, потому что…

– Дайте его преподобию договорить! – перебил Моуди.

– Да, – сказал мистер Хардинг, – я верю, что вы не хотели меня выгонять, но почел за лучшее вас покинуть. Я, как вы, наверное, догадываетесь, плохо умею судиться, и когда стало ясно, что нашу тихую жизнь нарушат, решил, что правильнее будет уйти. Я не держу обиды или зла ни на кого в богадельне.

При этих словах Банс испустил тихий стон, явственно выражавший неодобрение.

– Я не сержусь и не обижаюсь ни на кого в богадельне, – с нажимом повторил мистер Хардинг. – Если кто-нибудь ошибался – а я не утверждаю, что такое было, – его склонили к этому дурным советом. В нашей стране каждый волен бороться за свои права, а ничего другого вы не делали. Покуда мои и ваши интересы расходились, я избегал высказывать свои суждения, но поскольку теперь связь между нами разорвана и мой доход не зависит больше от ваших поступков, сейчас, перед уходом, позволю себе дать вам совет.

Все объявили, что впредь во всех делах будут руководствоваться исключительно мнением мистера Хардинга.

– Вероятно, некий джентльмен вскоре займет мое место, и я настоятельно советую вам встретить его любезно и больше не обсуждать между собою его доход. Даже если вы уменьшите его долю, вы не увеличите свое содержание. Дополнительные деньги не перейдут к вам: вы получаете все потребное и ваше положение едва ли можно улучшить.

– Бог да благословит ваше преподобие, мы это знаем, – вставил Сприггс.

– Истинная правда, ваше преподобие, – сказал Скулпит. – Мы это теперича видим.

– Да, мистер Хардинг, – произнес Банс, до сей минуты молчавший. – Думаю, они теперь все это поняли, когда выгнали на улицу хозяина, какого у них уже никогда не будет, когда сделались никому не нужны.

– Полно вам, Банс, – сказал мистер Хардинг, сморкаясь и украдкой вытирая глаза.

– Что до этого, – вмешался Хенди, – мы мистеру Хардингу дурного не желали, и ежели он уходит, то мы тут ни при чем, и я не понимаю, чего Банс на нас наговаривает.

– Вы погубили себя, и меня вместе с вами, вот чего, – ответил Банс.

– Чепуха, Банс, – сказал мистер Хардинг, – никто никого не погубил. Я надеюсь, мы расстанемся друзьями, и каждый из вас выпьет стакан вина в добром согласии со мной и промеж себя. Не сомневаюсь, что в новом смотрителе вы обретете доброго друга, а если вам будет этого мало – что ж, я не уезжаю далеко и буду иногда к вам заглядывать.

Закончив речь, мистер Хардинг налил вино, сам подал стаканы каждому из сидящих, поднял свой и сказал:

– Бог да благословит вас всех! Искренне желаю вам всего наилучшего. Надеюсь, вы будете жить в довольстве и скончаетесь, уповая на Господа Иисуса Христа и благодаря Всемогущего Бога за все то доброе, что Он вам дал. Бог да благословит вас, дорогие друзья! – И мистер Хардинг выпил свое вино.

Вновь по кругу пробежал гул, более отчетливый, чем вначале, и на сей он выражал признательность мистеру Хардингу. Увы, в нем было мало искренности. Бедные старики! Угрызения совести и стыд мешали им быть искренними. Как могли они призвать на него благословение Божье в полный голос и с неподдельным чувством, зная, что именно их клика выгнала его из счастливого дома, отправила на старости лет под чужой кров! И все же они постарались сделать хорошую мину, выпили вино и ушли.

В прихожей мистер Хардинг пожал каждому руку и каждому сказал доброе слово о его заботах и хворях, и они,