потом… много раз… А сейчас, кто не опустошит до дна кубок за герцога Рене, великого человека… тот станет моим врагом… и, клянусь, я порежу его в лоскуты… Эй, виночерпий, наполни кубки гостей… Vivat герцогу Рене!

Ла Гир, весь вечер сидевший со скучающей миной, вскинул кубок, расплёскивая вино на соседей:

— Vivat!

Следом за ним подскочили д’Оссонвиль и мои лейтенанты. После выпитого они изрядно осмелели, и их крики слились в один крик с Ла Гиром:

— Vivat!

Остальные гости тоже начали вставать, хотя и не так охотно, тоже пили и кричали здравие герцогу. Посмели бы они отказаться. Не встали только герцогиня Изабелла и Марго, но они могли позволить себе такую вольность.

Опустошив свой кубок, я повернулся к герцогу.

— Монсеньор, позвольте ещё… сказать… Я же теперь ваш вассал, так? Я обязан принести вам оммаж… Я знаю законы, и поэтому клянусь… Вы не смотрите, что я выпил. Я понимаю, что говорю, и я клянусь… я буду драться за вас… везде… всегда… Завтра я под Орлеан, проливать кровь за вас и Францию… но вы знайте… вы лучший и… если можно, пусть меня посадят на лошадь… Душно у вас как-то.

Глава 2

Очнулся я уже лёжа на телеге. Колесо подпрыгнуло на кочке, тело вздрогнуло, и этот импульс сработал как будильник. Солнце висело где-то на уровне одиннадцати часов утра, в ушах шумело, в голове крутилась неустойчивость, перед глазами застыла пелена из жёлтой мути. Из глотки выкатилось хриплое: а-а-а-ах… Не хило я вчера принял. Как добрался до лагеря, не помню. Но, видимо, без происшествий, потому что костяшки на кулаках целы, и лицо… вроде бы цело… зубы на месте.

— Эй, — позвал я.

Кого — не важно, кто-то должен быть рядом, хотя бы возничий, не сама же по себе телега едет.

Надо мной склонился Щенок.

— Господин, вы проснулись! Слава богу! Вот, выпейте.

Он поднёс к моему рту кувшин.

— Что это? — чувствуя запах алкоголя, прохрипел я.

— Лекарство, — серьёзно произнёс пацан. — Утром мне дала его госпожа Марго, велела сделать вам пару глотков как проснётесь.

В мыслях мелькнуло слово «яд». Но я тут же отринул его. Слишком просто. Хотела бы она меня отравить, уже отравила бы. Ей нужна другая смерть, возможно, на чьих-то глазах, иначе как объяснить, что Грим до сих пор ничего не попытался сделать? Столько времени прошло, да и подставляюсь регулярно. Так что… рискнём?

Я сделал глоток. Нормально… Ещё один. Это было вино, но с какими-то травами, причём трав было больше, чем вина. Минуту спустя в голове прояснилось, головокружение прошло, муть исчезла. Не стану утверждать, что организм вылечился на сто процентов, но стало легче. Намного. Similia similibus curantur — лечи подобное подобным. Кто сказал? Кажется, какой-то немец… не помню какой и когда… в восемнадцатом веке кажется… или в девятнадцатом. А, хрен с ним. С немцем.

— Венсан, где мы? Куда едем?

— Как куда, господин? В Орлеан. Мы едем в Орлеан. Вы же сами приказали.

— Когда?

— Когда вернулись в лагерь. Сначала пели песни на непонятно языке, потом пошли купаться прямо в одежде, а потом сказали, что с рассветом рота отправляется в Орлеан. Мы сразу же собрали пожитки и поехали, потому что рассвет уже наступил.

Твою мать, я ещё и песни пел. Полный раздрай.

— А Марго… Где ты её видел?

— Она помогала мне отвозить вас в лагерь, господин. А потом сидела с вами у реки, слушала песни. Я тоже слушал. Мне понравились. И госпоже Марго понравились. Непонятные, но плакать хочется. Вся рота слушала.

— Рота? Да уж… А мы никого не потеряли?

— Вы о лейтенантах? Их мы тоже привезли. Не всех, конечно, ну, в смысле, лейтенант Дюпон добрался сам, мало пил, можно сказать, почти совсем не пил. Остальных пришлось грузить на телегу.

Я почувствовал себя уже настолько хорошо, что смог подняться и сесть. Слабость по-прежнему присутствовала в пальцах и коленях, но мир уже не казался безнадёжно мрачным. Единственное, что продолжало грызть душу — стыд. Вчера я такого наговорил… По мозговым извилинам блуждали отголоски фраз, позволяющие определить всю их глупость и… Господи, мне становилось ещё стыднее. Хорошо, что псы ничего этого не слышали. И песни. Чё я хоть пел? В минуты пьяной обиды я обычно обращаюсь к Есенину.

Клён ты мой опавший, клён заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой…

Или что увидел? Или что услышал?

Словно за деревню погулять ты вышел.

Да уж… Что может быть отраднее для русской души, даже если она запрятана во французское тело? Надеюсь, я не лез к Марго с обнимашками. После того, в чём я напризнавался, это было бы слишком.

В общем, праздник удался. Стыд и срам! Запомню надолго. Радовало лишь то, что не я один на нём отличился. Всё, хватит, больше не пьём. С сегодняшнего дня — сухой закон.

И тут я вспомнил про сюрприз.

— Малыш, а ты не помнишь… у меня должен быть… такой кожаный, тёмно-красного цвета. Похож на колчан.

— Этот?

Щенок протянул футляр. Я осторожно взял его, открыл. Внутри лежал перетянутый лентой свиток с зелёной печатью. Значит, не привиделось. Я почему-то думал, что вся история с дарёным виконтством — фарс или сон. Но нет, вот он. Не на бумаге, а на пергаменте каллиграфическим почерком выведено:

«Во имя Господа нашего Иисуса Христа, мы, Рене, герцог Анжуйский, настоящим объявляем, что передаём Вольгасту де Сенегену в вечное пользование за верную службу и военную помощь виконтство с пахотными землями, лугами, лесами, рыбными ловами, с замком Монвиль и городком при нём со всеми людьми, и деревнями, и отказываемся от всех прав на означенное виконтство. Свидетелями сего являются граф д’Оссонвиль и Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир. Соглашение совершено в год от Рождества Христова 1429, августа месяца, семнадцатого числа в два часа дня тридцать минут по времени Часовой башни замка Бар-ле-Дюк».

Печать и подписи прилагаются.

Да, это действительно дарственная, а не передача в лен, как я подумал вчера. Я не обязан являться на службу по первому зову герцога, но всё равно считаюсь его вассалом, ибо виконтство Монвиль территориально входит в герцогство Анжу. Так что оммаж был принесён верно, и если герцог Рене призовёт меня на службу, буду обязан явиться, иначе отказ может быть