— А ты далеко нас провожать собрался?

Мы выехали за ворота и двигались по дороге на юго-запад. Пыль, поднятая ротой, постепенно скрывала город с глаз.

— Там дальше наш передовой дозор. Проверю их.

Через полчаса подъехали к очередной деревне. Возле ближнего дома стояли три осёдланные лошади. Двое наёмников в подкованных сюрко сидели в тени широкой липы, третий прохаживался вдоль по дороге, с ленцой поглядывая по сторонам. Дозор, скажу, так себе, ощущение, что отбывают повинность, а не службу несут. При необходимости, мои ребята могли взять эту троицу не утруждаясь. Ещё на подходе подбежал Буланже и жестами показал, что в деревне чужие. Я так же жестом велел следить, но не трогать, и они не трогали.

Англичане, заметив на дороге вооружённую колонну, встрепенулись и встали возле обочины. Лейтенант подъехал к ним. Я дал знак Хрусту, чтоб становился на привал, и подозвал Камышового Жака. Сказал негромко, кивком указывая на англичан:

— Лейтенанта живым.

Жак понимающе хмыкнул, обменялся взглядом с братьями Ле Фер. Одними глазами объяснились кто и что будет делать, обошли дозорных со спины. Жак хлопнул Болтона по плечу, тот резко обернулся и проговорил пренебрежительно:

— Чего тебе, грязный поедатель лягушек?

Жак всадил ему кулак в печень, вторым движением проткнул кинжалом горло стоявшему рядом дозорному. Двоих оставшихся добили алебардами братья. Разобрались быстро, молодцы. Окучили англосаксов так же, как меня на тренировках, с той лишь разницей, что я в состоянии оказывать сопротивление, иногда удачно.

Болтон пришёл в себя.

— Эй, инквизитор, ты чего? — выпучил он глаза. — Ты чего… чего… мы же… мы же…

По мере осознания ситуации голос его тускнел, лицо кривило судорогой страха. Братья подтащили лейтенанта ко мне, поставили на колени. По привычке он пытался сопротивляться, угрожать.

— Отец тебе за это брюхо вспорет. Да! И на кишках повесит. Сука, ты чего творишь? Мы же вместе…

Под конец он уже не угрожал, а плакал.

— С чего ты решил, что мы вместе?

— Ты же… ну как… ты же по зову сэра Толбот… ты же… письмо показывал…

— Учись читать, пригодится. Хоте тебе уже вряд ли. Жак, привяжите его к липе, и дров сухих побольше накидайте.

— Понял, капитан! — заискрился здоровяк.

Псы следили за происходящим, как за театральной постановкой. Пользуясь передышкой, они разместились полукругом, переговаривались, гоготали, ждали главного представления. Некоторые кинулись помогать, собирая мелкий хлам, хворост и раскладывая под ногами Болтона. Жак притащил охапку рубленых сучьев, сена. Дров набрали немного, но достаточно, чтоб исполнить задуманное.

Я проговорил внятно и громко:

— Именем святой инквизиции… За всё то зло, которое англичане причинили Франции, да свершится правосудие!

— Ты же не судишь! Не судишь! — заорал Болтон. — Ты сам говорил! Ты только… только исполняешь… только…

Как же ему было страшно — как и мне, когда сидел в камере капитульных тюрем и следил в окно за приготовлениями к казни. Шлюмберже, Жировик, Мишель, брат мой Мартин, его мать. Все они ждали моей смерти как праздника. А я…

То, что происходило сейчас, для меня праздником не было, скорее, местью. Головы крестьян на кольях взывали, так сказать, к достойному ответу. Вот я и отвечаю.

— Брат Стефан, можешь его исповедовать?

Келарь расправил плечи, с достоинством подступил к Болтону и зашептал, творя крёстное знамение:

— Господь да будет в сердце твоем, дабы, сокрушённый духом, ты исповедовал грехи свои. Покайся, сын мой, и будет тебе избавление от мук адовых…

Болтон заговорил быстро, полушёпотом, и кто-то из псов свистнул:

— Громче говори, нам не слышно. Кого ты там отымел?

Хохот и грубые шутки сопровождали всё время исповеди. Мне было плевать, в чём там признавался этот молоденький лейтенант, хотя, судя по тому, как меняется цвет кожи на лице отца Стефана, совершил тот достаточно. Келарь сначала побледнел, потом покраснел, снова побледнел, но когда Болтон замолчал, всё же проговорил:

— Господь простил тебя. Иди с миром.

Я махнул рукой, Жак ударил кремнем о кресало, затеплил трут, раздул, и осторожно, прикрывая вспыхнувший огонёк ладонью, поднёс к дровам. Они занялись не сразу и лишь с одного края. Надо было маслом полить, чтоб разгорелись быстрее. Но терпение и труд всё перетрут. Огонь взвился, загудел, и в унисон с ним завыл Болтон:

— У-у-у-у-у-у-у…

Псы подхватили вой, задирая головы к небу:

— У-у-у-у-у-у-у…

Придурки. Хотя выглядело комично. Получилось, что сообща мы поставили трагикомедию. Привет тебе, Шекспир.

Из всех нас только Легран выглядел недовольным.

— Что не весел? — спросил я. — Не понравилось представление?

Он молчаливо смотрел, как Болтон мечется в огне. Связывающие его верёвки лопнули, лейтенант выпрямился на обгоревших ногах, сделал шаг, второй, упал и затрясся в судорогах. Неудачно получилось, лучше бы приковать его цепями. Но где их взять? Надо сказать келарю, чтоб сделал запас на будущее.

— Зря, капитан, — наконец ожил Легран. — Только обозлил англосаксов.

— Пускай злятся. А то обнаглели слишком. Теперь будут вести себя потише.

Глава 4

Вряд ли после нашего представления англичане будут вести себя потише, они тоже не из мякины сделаны. Болтон-старший, едва увидев обгорелый труп сына, встанет на путь мести и, боюсь, первыми под его руку попадут жители деревни. Я велел им уходить: собирать пожитки и валить куда подальше. Кто-то послушает меня, кто-то нет, и тех, кто не послушает, ждёт участь не лучшая, чем Болтона-младшего. Легран молчал, в глазах затаился упрёк. Понимаю его. Однако если разбираться, не я это начал. Я отомстил за убитых и изнасилованных, и не важно, что тем самым продолжил цепочку бесконечных смертей и обвинений. Но подставлять левую щёку не хочу и не буду, и не потому, что злой или тупой, а потому что не желаю станови́тся жертвой. Независимо от того, что сталось бы с лейтенантиком, его отец всё равно продолжит жечь деревни и убивать вилланов. Он делает это не ради удовольствия, а из самоутверждения, чтоб боялись. Правильнее было бы сжечь его самого.

Но до него я дотянуться не могу. Пока. Возможно, позже. Он тоже попытается дотянуться до меня. Выяснить, кто именно приговорил его сына не сложно, так что я заимел ещё одного врага. Сколько их уже у меня? Пальцев на руках не хватит. Впрочем, иметь врагов — это обязанность настоящего рыцаря, и я буду их иметь. А пока удовольствуюсь малым