бывало, заходил, а теперь нет… Вся связь у нас с ним через радио.

— А… О… — Шубу-Ухай обрадовался. И уполномоченному было видно, что эту радость военный заметил. А охотник продолжал: — Это значит, он выходит на связь.

— Мы ему радируем, у него где-то приёмник с записью есть, он через некоторое время отвечает. Может неделю не отвечать, а потом ответить… Обычно просит еды какой-нибудь редкой прислать, или топлива немного, или батареек, последний раз просил ботинки, ну, мы и посылаем с патрулём. Он его где-то встречает.

— А чем он платит? — интересуется Миша. И этот его вопрос звучит вполне естественно. Ну не бесплатно же армия снабжает выжившего из ума жителя пустыни.

— Когда алюминием, когда медью, — отвечает прапорщик. — С этим у него проблем нет.

— Медью? — переспрашивает Миша и при том глядит на Горохова.

И опять это всё выглядит вполне естественно.

— Ну да, нашёл где-то в заброшенных селениях, тут их немало вокруг, старатели не всё обшарили, кое-какое добро ещё можно поискать.

Вот тут и Горохов начинает:

— Значит, можно поискать? А дарги? Даргов тут много? Мы по дороге сюда видели пару следов.

Прапорщик с пренебрежением машет рукой:

— Через нас они давно не ходят, — и поясняет: — Мы же их били крепко тут, теперь, года два уже, они через запад идут, а тут нет… — он машет рукой, — они нас обходят, только патрули мои следы их находят, да и то нечасто, а иначе сразу дрон и миномёт… У нас с ними разговор короткий.

Это, конечно, радует уполномоченного, вот только Мишу дарги не интересуют совсем, его интересует только Аяз Оглы. И он снова спрашивает:

— Так ты отправишь Аязу сообщение, что мы к нему пришли.

— А чего же не отправить? — прапорщик смеётся и добавляет, несмотря на то что на улице глубокая ночь: — Да хоть сейчас. Только радиста вызову. Но… ребятки, он ведь может и не ответить. Не любит он приезжих.

— Мне он ответит, — уверенно говорит Миша. — Пусть радист сообщит ему, что я Миша. Миша, его старый друг.

— Ладно, — согласился военный. — Мне не трудно. Но имейте в виду, что иногда он несколько дней не отвечает. Один раз, в прошлом январе, неделю… восемь дней не отвечал. Я уже думал, что пропал в песках где-то.

«Восемь дней — Бог с ним, лишь бы жив был и ответил».

Уполномоченный не встревает в разговор Миши и прапорщика, но охотник и сам всё устраивает как надо:

— Ну, давай пошлём ему весточку и проверим, откликнется ли он или нет, когда узнает, что это я к нему приехал.

— Дежурный! — орёт прапорщик в полуприкрытую дверь. — Дежурный!

И когда в их комнатушке появляется заспанный солдат, он отдаёт распоряжение:

— Давай-ка радиста ко мне!

⠀⠀

Глава 41

Он не доверял этому прапорщику. Разошлись они по пьяной лавочке довольные друг другом, но командир заставы был вовсе не прост, богатое застолье с дорогой выпивкой просто так первым встречным никто устраивать не будет. Понятно, конечно, что солдаты тут одичали вконец и рады любому новому лицу, но всё равно…

Утром за ними пришёл молодой рядовой, позвал на завтрак. И они пошли есть, на сей раз в солдатскую столовую, а не в уютный кабинет командира. Еда была хорошей, сытной. Много кукурузного хлеба, воды сколько хочешь. Горох с соусом из свинины, в котором даже попадались волокна мяса, сладкие коржи, вполне себе неплохой чай. Пахло кофе, но, видимо, это варили для прапорщика, солдатам — чай. Горохов расхваливал еду, вспоминал анекдоты и быстро расположил к себе нескольких завтракавших с ним и Мишей солдат. Это он делать умел. Миша смеялся над его шутками вместе со всеми, и всё складывалось отлично, но тут… Уполномоченного стал разбирать кашель, он замолчал на полуслове, чуть покашлял при всех, а потом быстро встал, чувствуя приближение приступа, и, доставая из кармана галифе тряпку, поспешил на улицу.

Только здесь, забежав за угол и оставшись в одиночестве, он дал кашлю волю. Было ещё утро, едва перевалило за пять. Кажется, и жара ещё не навалилась, а он вспотел… Задыхался, откашливаясь, сплёвывал на землю ярко-красную мокроту, сапогом нагребал на неё пыль с песком и снова кашлял. Так продолжалось целую минуту, наверное, пока наконец он не смог дышать свободно. Тогда Андрей Николаевич вытер лицо и слезящиеся глаза тряпкой и завернул за угол дома. Он всё ещё хотел побыть один, посидеть и прийти в себя, но там, на бетонном выступе фундамента, присел солдат. И, конечно же, слышал, как кашлял и харкал уполномоченный. Солдат был без перчаток и без маски. Он курил.

Горохову уходить не хотелось, он сел невдалеке от солдата, тоже достал сигареты, но зажигалку сразу найти не смог, и тогда солдат встал и, подойдя к нему, поднёс к его сигарете свою.

Андрей Николаевич предложил ему сигарету, но тот отказался, хотя и заметил:

— О-о. А дорогие сигареты теперь курят охотники.

— Ну… У меня не так уж много радостей осталось, да и пачки мне хватает дня на четыре, так что… — отвечал ему Горохов.

— Ну понятно, — солдат снова сел на своё место и сделал затяжку.

Солдат давно уже не молод, даже тут, в тени здания, видны морщины вокруг его глаз, и уполномоченный спрашивает у него:

— Четвёртый срок?

Любой здоровый человек, мужчина и даже женщина, может получить пропуск на север, если отслужит без нареканий четыре срока по пять лет. Многие решались связать свою жизнь с армией: деньги кое-какие, довольствие, пропуск на север. Вот только за всё это нужно было расплачиваться годами своей жизни, проводя время на краю вселенной, в таких вот невесёлых и иссушенных солнцем местах, как эта Семнадцатая застава.

— Так точно, четвёртый срок, — отвечает солдат, тушит окурок о бетон, лезет в карман, достаёт ещё одну сигарету, закуривает и добавляет: — Тридцать два дня до демобилизации.

— Тридцать два дня? И путёвка на север?

— Ну, вроде как, — солдат с удовольствием курит и щурится, как от предвкушения. — Поеду погляжу, как растут там деревья на берегу морей. Всю жизнь хотел это посмотреть.

Андрей Николаевич тоже. И тут ему в голову приходит одна мысль. Он всё никак не мог смириться с тем, что не смог передать письмо Наталье; даже когда выпивал вчера с прапорщиком и Мишей, даже тогда про письмо вспомнил один раз. И вот тут такой случай.

— Слушай, друг, ты же через Соликамск поедешь? — спрашивает он с надеждой.

— Ну, так… У нас