степь Горохову; час, как от города отъехали, и такая пустыня пошла…

— Всё равно поглядывай.

— Ага, — пообещал охотник. — Ладно.

И стал показательно смотреть в стекло правой дверцы кабины.

А там барханы и дюны, да нечастые термитники среди них. И по этой почти мёртвой «красоте» больше, чем тридцать километров, уполномоченный из своего грузовика не выжимал. Да и эти тридцать километров в час они делали далеко не по прямой, а крутили петли, бесконечные петли, объезжая двух- и трёхметровые песчаные волны.

Им повезло: они выехали на целый лес, на целую долину кактусов, на небольшую, но долгую и плоскую возвышенность, которая не заметалась песком. И вот там-то всего за полчаса хода они, давя кактусы и полянки колючки, сделали не менее двадцати километров. Больше, чем за всё нынешнее утро. Но потом барханы пошли ещё длиннее и выше. Почти каждая такая песчаная волна поднимала свой гребень выше кабины грузовика. Иной раз они въезжали между таких барханов, как в огромную канаву. Справа — пятнадцать метров и стена песка, слева — двадцать метров и стена песка ещё выше… Места для засады лучше не придумать. Теперь и Миша уже не улыбался… Таращился по сторонам, как положено. Винтовочку к себе на колени положил… Горохов опять усмехался невольно, глядя на товарища:

«Что, Миша, выветрилось пивко-то?».

Усмехаться усмехался, но свою винтовку тоже держал под рукой.

В общем, в этот день они до Сивы не добрались. По прямой от Кудымкара до Сивы меньше сотни километров, но за день они прошли больше трёхсот. А по карте, Горохов прикинул, идти оставалось всё ещё тридцать.

— Кто ж знал, что тут такой большой песок, — самому себе тихо объяснял уполномоченный. Он глядел по сторонам, ища места для стоянки, ночью он идти не хотел. Во-первых, мотор ночью хорошо слышно, а во-вторых, и фары хорошо видны. Даже если машина идёт за барханом, световой фон поднимается выше гребня песка. Его далеко видно.

«Нечего даргов привлекать».

Он не останавливался до самого заряда, стараясь при садящемся солнце пройти как можно больше, и потому заряд застал их около одной не очень большой дюны, что опиралась на невысокую каменную гряду.

Там на них ветер и набросился. И ветер этот был неслабый.

— Ишь как лютует! — удивился Миша, глядя, какие увесистые порции песка прилетали в кабину грузовика. — Это хорошо, что у нас машина есть.

— А ты тут когда-то пешком ходил? — спросил Горохов.

— Я тогда ещё в силах был, молодой был… — вспоминал Шубу-Ухай.

Заряд был долгий и сильный, неудивительно, ветер дул очень мощно. Теперь Андрея Николаевича не удивляли здешние барханы.

«Как бы к утру колеса машины не пришлось откапывать».

Но даже такие мощные заряды утихают, когда солнце садится окончательно. Они достали еду, стали ужинать, не включая двигатель и кондиционер, пользуясь лишь слабенькой лампой освещения кабины.

— Надо было пиво на сейчас оставить, — сокрушался Миша.

«Обойдёшься». Горохов взглянул на него, а вслух сказал:

— Опасно тут. Спать будем по очереди.

— Ага, — привычно согласился Шубу-Ухай. Он с уполномоченным никогда, кажется, не спорил. — Ладно.

Потом они вылезли на улицу. Стали курить, Горохов заодно начал ногой пробовать песок в кузове: много ли намело. Намело немало, утром нужно будет выкинуть его. Таскать центнер песка в кузове — тратить масло и моторесурс.

— Саранчи мало, — вдруг заметил Миша.

В воздухе и вправду было не очень шумно от крыльев насекомых. Не то что в горах, где шелест саранчи и скрип цикад едва не оглушали людей своим напрасным гулом.

— А я думаю — следов дрофы мало, — вспомнил Горохов. — Вот и ответ. Еды нет — дрофы нет.

— И сколопендр… — говорит Миша. — За весь день три следа всего видел. Или, может, четыре.

— Да, песок тут почти мёртвый, — согласился с ним Андрей Николаевич. И вправду, после буйства жизни, которое они наблюдали в горах, тут было очень тихо и пустынно. Пыль после заряда почти улеглась, солнце скрылось и на небе стали появляться бесконечные россыпи звёзд. Два смелых и сильных человека курили и смотрели на замысловатые созвездия. Стоя почти на самом краю вселенной, перед бесконечной пустыней, под чёрным бездушным небом, они молчали. Молчали и думали о завтрашнем дне, о будущем.

☀

Он сам никогда не был в Сиве, а Миша точно не смог вспомнить пустыню, что окружала эту местность. И поэтому они немного промахнулись. Почти час ехали на юг, прежде чем поняли, что едут не туда. Когда солнце уже как следует поднялось из-за горизонта, Горохов остановил машину, вылез из кабины и при помощи секстанта определил их точное местоположение.

— Надо возвращаться, — сказал он Мише, пряча секстант в тайник фляги. Шубу-Ухай смотрел на него и на его манипуляции с непонятным прибором, едва не раскрыв рот. И, конечно же, спорить не стал: ну, возвращаться так возвращаться.

И Горохов, развернув грузовик, повёл его на север. Ехали почти час, и опять они не нашли поселения.

— Ну, Михаил, — уполномоченный не стал глушить двигатель, чтобы не отключать кондиционер, так как, несмотря на раннее утро, температура поднялась уже выше сорока пяти. — И где твоя Сива?

— Тут должен быть… где-то… — не понимал Шубу-Ухай.

— Должен быть… — повторил Горохов невесело. — И что будем делать? Сразу на Глазов поедем?

Он не стал этого говорить вслух, но подумал, глядя на немного растерянного проводника: «А если и там никого нет?».

Тогда охотник, словно понял его мысли, вылез из кабины и стал карабкаться на верхушку ближайшего бархана. Песок под ним осыпался, но Миша упорно лез вверх и остановился на самом гребне. Он некоторое время всматривался в разные стороны, а потом вдруг стал махать уполномоченному рукой: иди сюда!

Они не могли найти это селение, потому что от Сивы совсем ничего не осталось, лишь едва различимые, занесённые песком развалины, которых за высокими барханами и видно не было. Только одно двухэтажное здание, огороженное хорошим бетонным забором в два метра. Стояло оно на возвышенности среди кактусов, а над домом торчала мачта антенны в добрый десяток метров.

Это был блокпост, на котором их приняли как родных. Маленький и сухой ефрейтор, усаживая их под кондиционер и угощая правильно сваренным чаем, рассказывал:

— А больше тут никого и нет, люди ушли отсюда, на юго-западе наша Семнадцатая застава — и всё, за нею только степь.

— Из-за даргов люди ушли? — уточняет Горохов.

— И из-за даргов тоже, — говорит ефрейтор. — А ещё от жары, от бескормицы, от всего…

— А в Глазове живёт кто-то? — спрашивает уполномоченный.

— Да никто там давно