И потому я сделала для себя выбор: всё, что я знала наперёд — как будто отодвигала в сторону. Не отрицала — это было бы невозможно, но и не давала этому знанию определять каждое моё движение. Я позволяла себе жить так, будто этой уверенности нет, будто всё ещё может сложиться иначе, будто каждое его слово и взгляд имеют значение сами по себе, а не как подтверждение уже известного.

Потому что знать всё — это не дар. Во всяком случае, не всегда. Особенно когда речь идёт о собственной жизни, в которой, как ни странно, остаётся не так уж много пространства для настоящего выбора.

И, может быть, именно поэтому я так бережно относилась к каждому шагу, который мы делали навстречу друг другу.

В один из дней Матвей появился у меня, как обычно, когда у нас не было нового дела, перед ужином. Он никогда не приходил с пустыми руками, а сегодня принёс несколько длинных веток вербы, покрытых чудесными пушистыми серыми почками. Кроме этого в руках у него была корзинка с разнообразной выпечкой: бублики, рогалики, маковые булочки и совершенно умопомрачительные пирожки с рыбой — я их просто обожала.

— Спасибо большое, Матвей Сергеевич! Какая красота… и вкуснота. Сейчас ужинать будем. Прасковью я отпустила сегодня, а то устала бы от безделья. Я приготовила солянку, надеюсь вам понравится.

Матвей смотрел на меня, словно любуясь — я чувствовала это. Я и сама так рада была его видеть, как будто мы как минимум неделю не виделись. А прошло чуть меньше двух дней.

— У меня есть новости для вас. Вернее, для всех нас, Ксения Дмитриевна. У меня предчувствие, что наше ведьминское дело может статься и с мёртвой точки сдвинется, — Матвей говорил всё это, раздеваясь. Я забрала у него ветки и корзинку и слушала с большим интересном. Очень уж хотелось разобраться с этими ведьмами и успокоиться, забыть про них.

— Пойдёмте за стол, и рассказывайте сразу. Какая верба красивая — эти почки… ну как птенцы!

— Или мышки, — пошутил Матвей.

— Фу, нет, — рассмеялась я, разливая по тарелкам солянку, — только не мыши. Так что там с делом?

Съев с удовольствием несколько ложек, Матвей принялся рассказывать.

— В управлении появилась новая девушка-стражница. Коллега наша, Ксения Дмитриевна. Дар её частично схож с вашим. Сам я не встречался с нею, но беседовал с её куратором.

— А чем же дар её может помочь нам, если он схож с моим?

— Дело в том, что она гадает на картах — на прошлое, на возможные исходы. Может даст какое-то направление. Но меня больше заинтересовало другое: у неё редкая память, говорят — феноменальная, и если она когда-либо сталкивалась с таким знаком: видела или хотя бы слышала о нём — она вспомнит.

— Было бы очень здорово. Как её зовут?

— Постойте, я записал… Вот. Госпожа Аделаида Крестовская. Мы, конечно же, вместе все встретимся.

— Аделаида Крестовская… — задумчиво повторила я и улыбнулась, — буду рада познакомиться с новой стражницей. Жаль, что с остальными девушками мы так редко пересекаемся и только по делу. Мы ведь по сути единственные родные души здесь.

Матвей нахмурился полушутливо.

— Единственные родные? Вот сейчас было очень обидно, Ксения Дмитриевна. Только ваша вкуснейшая солянка может утешить меня, — и он с аппетитом доел свою порцию, — в качестве компенсации требую две ложки добавки.

— Простите великодушно, — подхватила я со смехом, — готова поставить перед вами всю супницу. Будете есть, пока я не буду прощена. Скажите, а из имения вашего были новости? Соскучилась я и по Анне Петровне, и по Николаше. Фросю бы потискать всласть.

— Две недели уж письма не было, — ответил Матвей, — да всё хорошо у них, иначе я бы знал. Наверное, там совсем уж снег сошёл и всё зелёное стоит — матушка все дни в саду проводит, как пить дать. Скоро яблони зацветут, да клумбы её любимые, розарии.

Я невольно бросила взгляд на серость за окном.

— Так хочется увидеть яблони в цвету, — вздохнула и взглянула на Матвея с улыбкой.

— Мы поедем обязательно, — кивнул он в ответ, — на пару дней хотя бы.

— Это прекрасно. А когда у нас встреча с госпожой Крестовской?

— Завтра мне сообщат. Чем бы вы хотели заняться после ужина?

Я пожала плечами и откинулась на спину стула.

— Прогулка, театр, чтение вслух по ролям, дрессировка моего дара?

Матвей рассмеялся.

— Что пожелаете, Ксения. Я счастлив делить с вами каждую минуту, вы же знаете.

Вздохнув, я согласилась:

— Знаю, Матвей Сергеевич, знаю больше, чем хотелось бы. А поэтому, позанимайтесь со мной, пожалуйста.

Дело в том, что весь последний месяц мы с Матвеем занимались, если можно так выразиться, укрощением моего дара. Я поставила себе задачу — научиться отключать его тогда, когда он мне не нужен. В монастыре старцы говорили, что это возможно, но на момент моего отъезда это умение мне так и не далось. А после того как я несколько раз, совершенно того не желая, прочла мысли Матвея, я окончательно решила: дальше так нельзя, дар должен подчиняться мне, а не наоборот.

С тех пор несколько вечеров в неделю проходили у нас весьма своеобразно. Матвей что-нибудь загадывал — слово, образ, иногда целую сцену, а я, держа его за руки, старательно делала всё, чтобы не узнать что именно он загадал. Приходилось действовать почти против собственной природы: не вслушиваться, не тянуться, не поддаваться этому тихому внутреннему движению, которое всегда вело меня к чужим мыслям. Я училась останавливаться на пороге.

Иногда это выглядело, должно быть, довольно странно со стороны: двое сидят друг напротив друга, держатся за руки, один сосредоточенно думает, другая с не меньшим усердием старается ничего не понять. Кому-то приходится развивать дар — мне же пришлось учиться ставить ему границы.

Получалось не всегда. Но, к моему тихому удовлетворению, потихоньку, понемножку — получалось.

Глава 30

Наши коллеги — госпожа Крестовская со своим куратором запаздывали. Мы ожидали их в управлении с Матвеем, негромко переговариваясь. Ждать нам пришлось недолго. В кабинет они вошли вдвоём.

Сначала — девушка. Маленькая, стремительная, с такой уверенной походкой, будто помещение заранее принадлежало ей. Ростом она была едва ли мне по плечо, может чуть-чуть выше — хрупкая, тонкокостная, с густыми тёмными волосами, уложенными в тяжёлый узел на затылке. Несколько прядей — две из них белоснежно-седые — выбились и мягко завивались у висков. Смугловатая кожа, большие тёмные глаза, очень живой взгляд. Во