Кристиан ухмыльнулся. Потом его лицо снова приблизилось — на этот раз осторожнее. Сибилла хотела отстраниться, но его руки смыкались вокруг неё так неумолимо, словно она была зажата в тисках.

Лишь несколько сантиметров отделяли его губы от её, когда Сибилла наконец перестала сопротивляться.

И когда их губы соприкоснулись снова, она сдалась и приоткрыла рот. В следующее мгновение она уже не помнила, зачем сопротивлялась.

Она закрыла глаза, и на один миг ярость, страх, отчаяние — всё исчезло. Будто последних полутора суток не существовало. Это ощущение — быть так близко к другому человеку, что на долю секунды вы сливаетесь воедино, — это нежное дуновение чужого тёплого дыхания на щеке…

Ощущение было столь всепоглощающим, что ни для единой другой мысли не оставалось места.

Она чувствовала силу его рук, державших её так непреклонно, и знала: даже если бы она просто обмякла — эти руки не разомкнулись бы. Они продолжали бы держать.

Одна рука отпустила её тело, а нежное кружение губ и языков превратилось во всё убыстряющийся неистовый танец.

Ладонь скользнула под её футболку, прошлась по животу и быстро двинулась выше. Кончики пальцев коснулись груди, прошлись по округлости до самой вершины — и внезапно это всепоглощающее чувство отступило ровно настолько, чтобы в её сознании нашлось место для… образа — Ханнес…

Резким рывком Сибилла отдёрнула голову и вырвалась из рук Кристиана. Он, очевидно, был настолько ошеломлён стремительностью её движений, что не сумел удержать.

— Нет, — выдохнула она, и тут же повторила: — Нет. Это… так нельзя. Я замужем.

Кристиан уставился на неё с недоверием.

— Ты хочешь отказаться от всего на свете до конца жизни из-за того, что у тебя есть виртуальный муж?

Сибилла решила, что ослышалась. Она надеялась, что ослышалась.

— Что ты сказал? Виртуальный муж? Что ты имеешь в виду, Кристиан?

Он тяжело выдохнул, слегка отвернулся и упёр руки в бока.

— А что тут ещё иметь в виду, — произнёс он куда-то мимо неё, словно в комнате стоял кто-то третий, к кому он обращался. — Твой муж не хочет иметь с тобой ничего общего, потому что ты не похожа на его Сибиллу. Он вызвал полицию и с удовольствием засадил бы тебя за решётку или в психушку.

Теперь он снова смотрел ей прямо в глаза.

— И перед этим типом ты чувствуешь себя обязанной? Когда перед тобой стоит человек, который… который хочет быть с тобой?

Сибилла хотела закричать на него, но почувствовала, что его слова отняли у неё силу, необходимую для крика.

— Значит, вот как ты это видишь, — только и смогла она прошептать.

Она двинулась к двери, готовясь к тому, что он снова её схватит, но он не шелохнулся.

Лишь когда она почти дошла до порога, за спиной раздался его голос:

— Прости, Сибилла. Можно мне завтра всё-таки остаться с тобой?

Мгновение она стояла неподвижно. Потом смахнула слёзы.

Она была такой бесконечно уставшей.

ГЛАВА 33.

Гансу досталась последняя свободная комната. Двумя этажами выше, чем номера тех двоих.

Молоденькой девчонке на ресепшене он молча выложил на стойку наличные — полную стоимость номера. Можно было бы объяснить, что уедет рано утром и потому платит заранее, но Ганс не любил объяснений. Никого, кроме Доктора, не касалось, почему он делает то, что делает, и именно так, как делает. Если бы ему приходилось отчитываться каждый раз, когда он вмешивается в ход событий…

Теперь Ганс сидел на стуле в своём номере с телефоном у уха, держа корпус неподвижно, по-военному прямо, и слушал инструкции.

Закончив разговор, он снял ботинки и пересел на кровать. Согнул правую ногу, потянулся к голени и извлёк штык-нож FAMAS из кожаной кобуры, притянутой ремешком к лодыжке. Положил его на раскрытую ладонь и некоторое время разглядывал поблёскивающие ножны, в которых отражался свет потолочной лампы.

Этот нож сопровождал его уже много лет. Был с ним и тогда, в Сараево, — примкнутый к автомату FAMAS. Даже когда всё обрушилось на него, он не выпустил оружия из рук — так, как их вымуштровали.

При падении автомат развернулся таким образом, что штык вошёл ему в поясницу. Всё то время, что он провёл замурованным в темноте, клинок оставался в его теле. Лезвие, которым он незадолго до этого убил двух врагов, нанесло ему страшное увечье. Настолько страшное, что с тех пор его тело было не способно выполнять элементарные условия, необходимые для физической близости с женщиной.

И именно потому, что этот клинок так круто изменил его жизнь, Ганс использовал исключительно свой штык FAMAS, когда вмешивался в жизни других, чтобы изменить ход грядущих событий.

Перед глазами непрошено возникло лицо. Лицо Джейн. Такое… хрупкое. Ганс видел её так отчётливо, словно она стояла прямо перед ним. Мягкие волосы. Чистая, фарфоровая кожа.

Она сейчас там, внизу. С этим типом. Они взяли два номера, но если он…

Ганс провёл плоскостью клинка по ладони — медленно, с нажимом, — а затем повёл ногтем большого пальца вдоль режущей кромки. Этим способом можно обнаружить даже мельчайшие заусенцы. Убедившись, что лезвие в безупречном состоянии, он вернул штык в кожаные ножны на голени и лёг на спину.

Завтрашний день станет последним днём эксперимента «Джейн Доу» — так сказал Доктор. Обстановка сама определит, каким образом Гансу придётся вмешаться.

Нет. Не обстановка.

Сама Джейн определит, насколько… решительно ему придётся вмешаться.

Потому что для Доктора она становилась опаснее с каждым днём.

ГЛАВА 34.

Впервые она проснулась незадолго до двух — от звука, который впоследствии так и не смогла опознать. Заснула она снова быстро, однако продолжала вздрагивать и просыпаться каждые полчаса, чаще всего в холодном поту. Без четверти семь она поднялась.

Вечером, вернувшись из комнаты Кристиана, она лишь наскоро почистила зубы простенькой щёткой, которая вместе с миниатюрными тюбиками зубной пасты, мыла и шампуня, а также пакетиком с набором для шитья лежала в плетёной корзинке на полочке в ванной. После этого сразу легла в постель — и, должно быть, провалилась в сон за считаные секунды.

В ванной она открыла холодную воду, подставила сложенные лодочкой ладони и погрузила в них лицо. Ледяной холод встряхнул, пробудил жизненные силы — но отражение в зеркале было ужасным.

Тёмные круги залегли под глазами и в сочетании с мертвенной бледностью кожи делали её не просто старше на несколько лет, а почти больной.