было гораздо лучше, чем вчерашнее мытье холодной забортной водой, от которого вся кожа осталась покрытой соленым налетом; девушка наслаждалась ощущением горячей воды, почти забыв, что всего в шести футах позади по ту сторону жалкого занавеса лежит обнаженный мужчина, более того, пират и язычник, а значит, чудовище. В конце концов, впервые за две с лишним недели чисто вымытая и одетая в удобное и чистое платье, закрутив влажные волосы в кусок полотна, она вышла из угла.

Раис с любопытством оглядел ее.

– Гораздо лучше, Кет-рин. Теперь ты выглядеть почти как берберка.

– Кэтрин-Энн, – поправила она.

Он лишь отмахнулся:

– Слишком сложно. Хватит и Кет-рин. Ты здесь потому, что можешь работать иголкой.

Кэт в недоумении уставилась на него:

– Меня сюда привели, чтобы что-то вышить?

– Вышить? – переспросил он.

Кэт указала на одну из вышитых подушек:

– Вот это – вышивка.

Вместо ответа раис откинул простыню.

На боку у него зияла рана, от груди до пояса, шириной с ладонь. Вспоротая кожа разошлась в стороны, обнажив мышцы и желтый слой подкожного жира. Темная кровь текла тонкой струйкой, пульсируя при каждом его движении.

– Это не все. Стяни простыню с нога.

Кэт опустилась на колени и стянула простыню. И обнаружила под толстой повязкой рваную рану, изуродовавшую ему бедро.

– Один рана – мушкетный пуля. Другой – от сабля. Обе от испанца. – Он сплюнул. – Доктор убит, а из вся команда никто не может работать иголка. Ты зашей мне раны.

– Я… я не умею.

– Ничего. – В его голосе звякнул металл. – Если не шьешь, твоя мать умирать.

– Моя мать?

– Джейн Триджинна, разве нет? Ты на нее не похож, но она говорил, что твоя мать. Если не шьешь, она летит за борт. – Он дал Кэт время, чтобы ее как следует проняло. – А если я умру, вас обе выкинут в море.

Кэт принесли иглу парусного мастера, толстую и грубую, а также нить, такую же толстую и тоже для ремонта парусов. Она велела слугам наточить иглу на бруске и, пока они занимались этим, распустила и отмотала некоторое количество шелковой нити от занавеси и ошпарила ее горячей водой.

– Принеси тот горшок, – велел раис, указывая на плоский стеклянный сосуд, закрытый тяжелой крышкой. – И открой его.

Она сняла сосуд с маленького столика, открыла его и нахмурилась:

– Мед?

Он кивнул:

– Положи в рана.

Несмотря ни на что, Кэт улыбнулась.

– Моя бабушка тоже так делала, когда мы в детстве получали ссадины и раны. Она говорила, что мед останавливает распад плоти.

Он чуть поднял бровь:

– Правда? Моя джедда, бабка, меня это научила. Мой джадди… дедушка, он имел это, как вы их зовете… з-з-з?

Раненый помахал рукой в воздухе, изображая полет насекомого.

– Пчел. Мой дед и теперь их держит. – Кэт охватила ностальгия, едва она вспомнила домик в Вериане, маленький и уютный, где у дедушки был огромный очаг, на котором бабушка коптила ветчину и варила варенье на зиму. Она не видела их со времени смерти отца, потому что мать не желала иметь ничего общего с семьей мужа, считая крестьян низшим классом. Тут Кэт впервые поняла, что в этом, как и во многом другом, мать здорово заблуждалась.

Мед был густой, темно-коричневый, очень тягучий, совсем не похожий на тот бледно-золотистый нектар, которым она впервые написала собственное имя, сливая его тоненькой струйкой с ложки на ломоть свежеиспеченного бабушкой хлеба. Она понюхала его и отпрянула – аромат был необычайно крепким, мощным, пьянящим.

– Эти… пчелы, который его делают, питаться только с диких горных растений, – пояснил раис, видя выражение ее лица. – Это сильный магия.

– Магия? – переспросила Кэт и фыркнула, не в силах сдержаться. – Никакой магии нет на свете.

– Ты очень уверена в это.

– Да, уверена.

– А чудеса? А судьба?

Кэт стиснула зубы.

– Моя мать всегда говорит, что судьба в наших собственных руках и мы должны следовать своим путем, потому что никто за нас этого не сделает. А мне нагадала судьбу одна старая египтянка, она сказала, что я доживу до момента, когда увижу единение Неба с Землей, и тогда мои мечты сбудутся. Но вот я оказалась здесь, пленницей на пиратском корабле, плывущем в какие-то страшные места, где меня, скорее всего, ожидают мучения и смерть. Так что нет, не верю я ни в чудеса, ни в судьбу.

– Только Аллах владеет ключами от кадар[35]. Только Он все знать, только Он все замышлять. Наши души не может решать, где нам родиться и когда умирать, – только Аллах делает такой решение. У Него есть план для все мы, а мы должен только принимать то, что Он нам посылает.

Кэт уставилась на капитана, держа ложку над «магическим» составом.

– Значит, не имеет никакого значения, положу я тебе мед в рану или нет, зашью я ее аккуратно или небрежно. Если ты умрешь, это будет по воле Божьей. Вот мне и непонятно, зачем ты заварил всю эту кашу, зачем меня сюда приволокли и зачем ты угрожаешь смертью мне и матери, лишь бы заставить меня выполнить твою волю? – дерзко спросила она.

Аль-Андалуси недовольно заворочался, зажмурив глаза от боли.

– Это нехорошо, когда женщина пытаться спорить, как мужчина, а еще хуже, когда этот женщина – неверный. Ты не можешь понять воля Бога, глупо и пытаться. Ты меня сейчас злить. Может, лучше сразу бросить тебя за борт, чтоб не слышать шум от твой язык. И все-таки мне кажется, что это Аллах мне тебя послал, так что, наверно, у Него был на то причина. А теперь давай, клади мед в рана и зашивай как следовает. А со временем сама увидишь, какой план у Него был для тебя и для меня.

Кэт надула губы, набрала ложку меду и залила рану на ноге. У капитана задрожали мышцы, когда она нажала на край раны, и девушка почувствовала, как он дернулся, словно дикое животное, когда пытаешься его погладить. Она бросила на аль-Андалуси быстрый взгляд, но тот смотрел на пламя лампы над головой, и в его глазах невозможно было прочесть ничего. Потом Кэт занялась раной на боку. Здесь кожа у него была более светлая, чем на лице и на руках, и гладкая, как у женщины; несомненно, гораздо более гладкая, чем у Мэтти. Ощущение под пальцами было такое, словно она гладит шелк, хотя сама рана выглядела просто жутко и к ней было страшно притронуться, так что, заливая ее медом, девушка отвернулась, чтоб ее не вырвало.

– А теперь зашивать маленький стежком, – хрипло произнес раис. – Мой тело – Божий тело, и оно должен