—    Скоро! — слышится уже издалека. — Скоро, красавица!..

Тенью по земле проплывают в небе строем бомбардировщики.

—    «Яки»? — спрашивает Павлик.

—    «Яки»! — подтверждает Мишка.

Движется от города к фронту бесконечный поток автомашин, бронетранспортеров, танков, самоходок, грузовиков.

Весело, с посвистом поют солдаты:

Там девица гуляла,

Цвет калины ломала,

Чубарики-чубчики ломала!..

По краю дороги, лязгая и грохоча, проходит колонна танков.

—    Светлана Андреевна!..

Светлана в недоумении озирается.

Голос, заглушенный ворчанием моторов и грохотом гусениц, доносится откуда-то с дороги.

—    Светлана Андреевна!

—    Как много у вас знакомых, — почтительно замечает Павлик.

—    Очень много! — подтверждает Мишка.

Колонна танков проходит, и теперь становится видно, как из разбитой и залатанной «эмки», остановившейся на самой середине дороги, машет Светлане чья-то рука.

—    Светлана Андреевна!..

Дверца машины открывается, и навстречу подбежавшей Светлане вылезает на дорогу редактор газеты «Вперед» Вольдемар Янович Петерсон.

—    Товарищ полковник!

—    Здравствуйте, Светлана Андреевна! — медленно говорит Петерсон и, сняв фуражку, чопорно и почтительно целует Светлане руку. — Здравствуйте, голубчик!

Они стоят возле «эмки» на дороге.

—    Вы совсем, ну просто совсем не изменились! — говорит Петерсон, разглядывая Светлану. Разве что волосы отросли, да глаза стали строже...

Светлана качает головой.

—    Ох, Вольдемар Янович! А мне порой кажется, что я на тысячу лет постарела!

—    Нет, вы не изменились! — упрямо говорит Петерсон. — Я вообще, знаете ли, не верю, что люди меняются. Да, конечно, человек может многому научиться. И в человеке может вдруг открыться такое, о чем он и сам никогда не подозревал, особенно на войне. Но ни героем, ни подлецом не становятся! Человек или герой, или подлец!..

С проезжающего мимо грузовика орут под баян озорные голоса:

—    Поедем, красотка, кататься!

—    Я тридцатьчетверку люблю!..

Шофер «эмки», приоткрыв дверцу машины, демонстративно и недвусмысленно очень громко и часто зевает.

—    Недели три назад, — говорит Петерсон, — заезжал к

нам в редакцию лейтенант... не помню фамилии... лейтенант-разведчик. Он спрашивал вас, Светлана Андреевна, и оставил у Долли Максимовны для вас письмо...

—    Ну? — с замиранием сердца спрашивает Светлана и даже приподнимается на носки. — А где же оно? Где Долли Максимовна? Где редакция?

Петерсон, как-то странно сморщившись, тихо и отрывисто говорит:

—    Я уезжал в штаб армии... вечером... А на город был налет... Тяжелая фугаска угодила в дом, где помещалась редакция... Прямое попадание... Погибли все... Все, кроме тех, кто был на задании, — Суздалева, Киселева... Все остальные погибли... А я сидел в штабарме и пил чай. На войне почему-то смерть щадит стариков!

—    Нет! — кривит губы и трясет головой Светлана. — Нет! Нет!

—    Долли Максимовна так и не узнала, что ее муж и сын живы... Вчера ей пришло наконец от них письмо... — говорит Петерсон. — Не плачьте, Светлана Андреевна... — просит он и плачет сам.

Останавливаются несколько женщин. Люди с изумлением смотрят на эту странную плачущую пару — сухонького пожилого полковника и невысокую, в штатском, девушку с боевым орденом на груди...

Встревоженно переговариваются, почесывая босые ноги, Светланины оруженосцы, близнецы Павлик и Мишка.

—    Наверное, он ее за что-нибудь ругает, — высказывает предположение Мишка.

—    Наверное, — соглашается Павлик.

На шоссе образуется «пробка». Гудят, гудят, кричат и ругаются шоферы, какой-то молоденький лейтенант, размахивая револьвером, мечется между машинами и бессмысленно выкрикивает одно-единственное слово:

—    Немедленно! Немедленно!..

—    Поедемте со мной, Светлана Андреевна! — просит Петерсон. — Мне очень нужны люди. Мы все-таки будем выпускать газету «Вперед» для армии, которая узнала, что это значит! Поедемте со мной!

—    Я не могу, Вольдемар Янович! — глотая слезы, говорит Светлана. — Я должна ждать... Я обещала... Я напишу вам, я вам обязательно напишу... И, может быть, потом... Я не знаю... Но сейчас я не могу с вами поехать!

Тишина. Поздний вечер.

Комната Игоря. Дыра в потолке уже заделана, в разбитое окно вставлена новая рама, но стекол еще нет, и теплый легкий ветер колеблет пламя стоящей на столе фронтовой коптилки.

Громко тикают часы-будильник.

Светлана лежит ничком на кровати, уткнувшись лицом в подушку, плачет.

Епифанцева большими шагами ходит по комнате.

—    Эх вы! — говорит она. — А я-то вас всем в пример ставила! И сынам моим, и Розанову-старику, и Владимирским — всем! Вот, говорила я им, учитесь, как надо любить и верить! А вы...

—    Я устала! — тонким, жалобным голосом говорит Светлана. — Как-то вдруг, сразу, в одну минуту. Он не пишет и не пишет. И от мамы с папой ничего нет. И от бабушки. А я устала. Ну почему он не пишет?! И я ничего про него не знаю: где он, что с ним, какая беда у него приключилась...

—    Какая беда? — удивляется Епифанцева.

—    Еще давно... еще до войны...

Епифанцева, подумав, машет рукой.

—    А-а-а, что-то я припоминаю... краем уха слышала... Ну только какая же это беда?! Диплом у него на год хотели отложить! Серьезно, не правда ли?!

Тикают часы. Десять часов. Двадцать два ноль-ноль.

Медленно, помаргивая, загорается лампочка в настольной лампе.

Это так неожиданно и невероятно, что Светлана вскакивает, а Епифанцева, прижимая руки к груди, садится.

—    Боже мой!

Лампочка гаснет.

Тишина. Тикают часы.

—    Может, нам показалось? — шепчет Светлана.

Лампочка загорается.

И в ту же секунду в коридоре раздаются звонки — три коротких и длинный, три коротких и длинный.

—    Кто это? — кричит Светлана.

—    Это мальчишки, должно быть... балуются!

Громкий топот, восторженные вопли, стук в дверь.

—    Ах, мальчишки!

—    Да?

Врываются Павлик и Мишка.

—    Свет! Свет! Видите — свет!

—    Это вы звонили, мальчики? — тревожно спрашивает Светлана.

Павлик и Мишка даже не успевают ответить.

Снова, громче и настойчивее, раздаются звонки — три коротких и длинный, три коротких и длинный.

Светлана выбегает в коридор.

Распахиваются двери в комнаты, полоски света падают на пол, и по этим полоскам, как по ступенькам лестницы, бежит Светлана, бежит, становясь на бегу красавицей, раскрывает входную дверь и, вскрикнув, как птица, вскинув тонкие руки, падает в объятия какого-то высокого человека в армейской шинели.

Ночь.

Непрерывным потоком движутся к фронту машины. Где-то очень далеко вспыхивают и гаснут лучи прожекторов.

Тишина в доме «На семи ветрах».

Только светится одно окно на втором этаже. Но вот и это окно гаснет.

Тишина.

Проходит несколько мгновений, скрипит в проржавленных петлях дверь, и на крыльцо в чужой, накинутой на плечи шинели медленно выходит Светлана.

Она стоит на крыльце, скрестив на груди руки, полузакрыв глаза, счастливо улыбается,