еще он сказал: передайте, сказал он, старшему лейтенанту Васильеву, что я им горжусь!

—    Спасибо!

—    А еще он велел нам держаться! Продержитесь, говорит, хоть сутки! А потом...

С торжествующей и загадочной улыбкой Светлана развязывает вещевой мешок, достает большую, украшенную гербом шкатулку, бережно открывает ее и протягивает Васильеву.

—    Вот что он прислал!

В шкатулке на сафьяновом дне лежат наградные листы и несколько коробочек с орденами.

—    Это нам? — со странным смешком осведомляется Славин.

—    Вам!

—    Мда-а! — цедит Васильев и, покачав шкатулку на ладони, точно проверяя ее вес, равнодушно откладывает ее в сторону, облизывая языком губы.

—    Покурить бы!

—    Ой, Владимир Петрович, я ж забыла совсем! — громко вскрикивает Светлана.

И все невольно оборачиваются.

Светлана снова запускает руку в вещевой мешок и достает нераспечатанную пачку папирос «Казбек».

—    «Казбек», — восторженно шепчет Мамакаев и закатывает глаза. — Женюсь на тебе, дочка.

Славин ногтем распечатывает пачку, нюхает ее зачем-то, берет себе одну папиросу и передает пачку дальше.

И все осторожно берут из пачки по одной папиросе, закуривают неторопливо, с достоинством, едва касаясь губами мундштуков.

—    Ах, хорошо! — с наслаждением выдыхает дым Васильев, откинув голову на подушку. — Откуда такая роскошь?

Светлана пожимает плечами.

— Украла, товарищ старший лейтенант!

—    Что-что?! — поперхнувшись, кашляет и задыхается Васильев. — Украла? Где? У кого?

—    У генерала! — нимало не смущаясь, с некоторой даже гордостью объясняет Светлана. — У него папирос много. Пачек десять, наверное. Я одну в шинель и сунула, когда его к телефону позвали!..

—    Правильно сделала! — веско говорит Симагин и, затянувшись еще раз и загасив папиросу, возвращается назад, к баку, кивает Огольцову: — Лей, Митя!..

...Звенит вода.

Фыркает и отдувается Симагин.

Васильев пристально, улыбаясь одними глазами, смотрит на довольную Светлану, качает головой.

—    Ах, дочка, дочка! Как же это ты генерала обчистила?! Ну а спрашивал он у тебя про что-нибудь?

—    Спрашивал. Сколько коммунистов у нас, спрашивал.

—    А ты что сказала?

Светлана поджимает под себя босые ноги.

—    Соврала. Сказала, что все.

Славин, улыбнувшись, говорит негромко и твердо:

—    А вы не соврали. Нет. Все правильно — здесь все коммунисты!

Тишина.

На немецкой стороне, совсем рядом, запищало и забормотало радио.

Васильев с тревогой бросает взгляд на часы — половина седьмого. Светлана поднимается, встряхивает головой, нерешительно подходит к баку.

—    Ребята! А ребята!

—    Ты чего? — смотрит на нее Огольцов.

—    А мне... мне можно умыться?

Огольцов со смешком, критически оглядывает Светлану.

—    Да уж, хороша! Сапоги-то где потеряла?

—    Я их не потеряла. Я их сбросила, как назад ползла. Они мне велики были, спадали, только мешались!

—    Совсем еще хорошие сапоги! — вздыхает Огольцов и наполняет ковшик водой. — Ладно, давай солью.

Светлана растерянно отступает.

—    Нет, нет, я сама... А вы отвернитесь, хорошо? Можно так, товарищ старший лейтенант?

Васильев смотрит на часы:

—    Хорошо, дочка. Можно! Только ты поскорее!..

Звенит и плещет вода.

Молча, не шевелясь, с напряженными лицами, сидят солдаты и смотрят, смотрят не отрываясь в узкое зарешеченное оконце, за которым все ярче разгорается их последнее утро.

Автоматная очередь.

—    Скорее, дочка! — глухо говорит Васильев.

—    Сейчас, сейчас!

Мыльников, не выдержав, закрывает рукой глаза.

Мрачно жует Мамакаев давным-давно докуренную до мундштука папиросу.

Издалека, охватывая небо и землю, прокатывается непонятный и грозный гул.

—    Уже! — говорит Светлана.

Она стоит с порозовевшим, чистым и ясным лицом, словно облитая вся, с головы до ног, веселым утренним солнцем, в солдатских штанах и ослепительно белой, с распахнутым воротом и закатанными рукавами рубахе.

И все молча смотрят на нее. Орудийный залп,

—    По местам! — говорит Васильев.

Сотрясается дом «На семи ветрах» от яростного и глухого, всесокрушающего орудийного грома.

Воющий рев пикирующих бомбардировщиков.

Но все, по-прежнему не двигаясь, смотрят невидящими глазами на Светлану и прислушиваются в то же время с внезапно вспыхнувшей в измученных, но не сломленных душах надеждой к тому удивительному и страшному, что происходит в эту минуту на воле.

Грохочут тяжелые гусеницы устремившихся на прорыв танков.

Бьет артиллерия.

И, все нарастая, приближаясь, катится долгожданное, могучее, остервенелое и радостное:

—    Ур-ра-а-а!..

—    Наши! — кричит Светлана. — Товарищи, дорогие мои, да ведь это же наши!..

...Они стоят на улице, на белом свету, под открытым небом, и кричат, и машут руками, и смеются, и плачут.

Мимо них, облепленные орущими десантниками, проносятся по дороге танки и самоходные орудия — вперед, в наступление!

Мимо них пробегает пехота — вперед, в наступление!

Летят, раскалывая грохотом небо, самолеты — вперед, в наступление!

И Гаркуша, задыхаясь, читает срывающимся голосом:

Вперед, в наступленье, товарищи-

братья,

Вставай, подымайся в суровый поход.

А фрицам — погибель, а фрицам —

проклятье,

От нашего гнева никто не уйдет!

И тишина. Сумерки.

Они стоят, живые, во дворе под старой березой, перед невысоким холмом братской могилы.

Гаркуша читает:

Ужасная мина мне стукнет в колено,

И кровью горячей уж я изойду,

Но знайте же, фрицы, что, хоть и

калека,

Я все-таки в ваши Берлины приду!..

Сияет над фанерным щитом с именами погибших вырезанная из жести пятиконечная красноармейская звезда.

Поблескивают на груди у живых, и у Светланы тоже, новенькие звездочки — ордена.

Симагин и Славин с двух сторон поддерживают под руки Васильева.

Гаркуша читает:

С своим автоматом до рейхстага

дойду я,

И Гитлеру пулю всажу я в живот За нашу страну, за Сосновку родную, Где мама моя дорогая живет!..

Со стороны шоссе доносятся гудки автомашин, звонкие, точно плывущие по вечернему воздуху голоса, шарканье, бряканье, лязг, смех, обрывки песен.

Гаркуша читает:

А вы, дорогие товарищи наши,

Что пали за Родину в грозных боях,

Мы вас не забудем, товарищи наши,

И жить вы останетесь в наших

сердцах!..

Васильев вскидывает руку с револьвером.

Светлана, покосившись на него, тоже вытаскивает из кармана свой маленький «вальтер», спускает предохранитель. Мамакаев, Мыльников и Симагин поднимают автоматы.

Залп.

—    Прощайте, товарищи! — тихо говорит Светлана.

Духовой оркестр на шоссе играет марш.

Это шагает в первом ряду потрепанной пехотной дивизии потрепанная музыкальная команда и самозабвенно, полузакрыв глаза, впервые, быть может, за все эти месяцы, играет громкий торжественный марш.

—    Марш, вперед! — поют серебряные трубы.

—    Вперед, вперед! — стучат барабаны.

—    Вперед, марш, марш! — задорно свистит флейта-пикколо.

И все идущие, бегущие, едущие, услышав звуки этого марша, невольно подтягиваются, распрямляют спины и расправляют плечи, улыбаются, молодцевато приосаниваются и подстраиваются в такт маршу.

—    Ну, пошли! — говорит Васильев и,