Окружающий мир угасал. В какой-то момент я увидел на сетчатке мигающее сообщение. Однако я не смог прочитать слова и услышать звуки.

Затем полный мрак.

14

Меня трясли. Струящееся сознание возвращалось очень медленно, но все-таки тот факт, что меня ласково трясли, проникал в черные глубины пустоты.

Кто-то крепко сжимал мою руку.

– Эндель! – произнес знакомый голос. – Эндель, ты меня слышишь?

Открыв глаза, я был ослеплен ярким белым светом. Я накрыл лицо рукой, стараясь его погасить.

Чья-то рука легла мне на лоб; затем раздался голос, голос Цзиань:

– Все хорошо, все будет хорошо.

Я ничего не видел. Свет надо мной был слишком ярким, в желудке бурлила тошнота.

– Кайли, и… – Мой рассудок потянулся к тому, что знал всегда. Что будет знать всегда. – Девочки. Где девочки?

После этого ко мне прикоснулись другие руки, маленькие ручки легли на грудь, маленькая ладонь погладила по щеке. Голос, также маленький:

– Папа, мы здесь! Куда ты ходил? У тебя все хорошо? Ты весь липкий. От этой лодки плохо пахнет. Можно нам будет съесть мороженое, когда мы…

– Кайли, помолчи! Папа устал, – произнес голос Цзиань, натянутый, и ее ладонь похлопала меня по груди. – Мы все здесь, Эндель. А теперь отдохни.

Я прикусил губу, захлестнутый радостью и болью. Я снова заснул.

15

Мы с Цзиань сидели в квартире в небоскребе с видом на Гонконг. Современной, лощеной, минималистской, принадлежащей какой-то подруге Цзиань, как она сказала, уехавшей по делам из города. Никто не мог нас здесь найти. Я купил скремблер, шифрующий канал – на всякий случай; он лежал перед нами на гладкой белой скамейке. Также купил еще один пистолет, за который, вместе со скремблером, мне пришлось выложить практически все остававшиеся у меня наличные. На то, что осталось, я купил новую одежду и обувь, и еще пачку сигарет. Пользоваться электронным кредитом до тех пор, пока мы не покинем город, было нельзя. Это слишком легко отследить.

Нанопрепараты моего импланта залечили все ножевые раны. Цзиань сказала, что насчитала их больше двадцати. Я сильно ослаб, вероятно, вследствие потери крови, но в остальном, помимо повязки на правой кисти, единственным свидетельством нанесенных мне ранений были тонкие красные линии на руках, ногах и лице.

Цзиань рассказала, что я колотил в дверь квартиры и требовал увести детей. Весь в крови, в лихорадочном бреду, я пробормотал, что Ха и Вангаратта мертвы, после чего мне каким-то образом удалось назвать Цзиань имя своего человека на рыбацкой шхуне. А потом я рухнул на пол, испачкав темное дерево своей кровью. Я провел в отключке почти целые сутки. Но Цзиань все сделала сама. Она просто поверила мне на слово и вытащила нас из города.

Сейчас дети лежали на ковре перед гибким экраном и смотрели какую-то передачу про говорящую свинью. Посмотрев на них, я помимо воли улыбнулся.

Улыбка быстро исчезла, и я снова повернулся к Цзиань.

– Мне вскоре придется снова вас оставить.

– Нет! – нахмурилась она. – Почему?

– Я жестокий человек. Я представляю опасность для тебя. Для детей.

– Ты не жестокий человек, Эндель.

– Ты даже не поверишь, Цзиань, сколько всего я совершил. Я творил зло.

– Да, – сказала Цзиань. – Кое-что ты мне рассказал, Эндель, в бреду, на шхуне. – При этом воспоминании лицо у нее исказилось от боли. – Но я знаю, – продолжала она, беря меня за руку, – я знаю тебя. Ты жесткий человек, но не жестокий. Ты вырос в жестоком окружении, однако это еще не делает тебя убийцей. Ты любишь выпить, но тебя никак нельзя назвать алкоголиком.

Я шумно вдохнул носом.

– Даже если бы это было правдой, я не уверен, что это имеет значение. Я больше не знаю, кто я такой. Я не чувствую себя настоящим.

– Нисколько этому не удивляюсь. Ты превратился в карикатуру. Твой образ жизни – выпивка, азартные игры, ты буквально живешь в казино. Такой представляет себе жизнь гангстера какой-нибудь богач.

Я посмотрел на руку Цзиань, на ее изящные пальцы, нежно обвившие мои покрытые ссадинами фаланги.

– Я не знаю, чем меня запрограммировали, – сказал я. – Не знаю, Цзиань, могу ли верить себе.

– Эндель…

– Это правда. Меня можно заставить сделать все что угодно.

– Все что угодно? – спросила Цзиань. – Гм. А программирование может быть только плохим?

Я поднял на нее взгляд.

– Что ты хочешь сказать?

– Мне удалось отложить немного денег. Быть может, нам удастся заплатить за это перепрограммирование, о котором столько говорят. – Ее глаза зажглись улыбкой. – Знаешь, чтобы ты поднимал за собой стульчак, воспользовавшись туалетом, готовил вкусное ризотто, может быть, удалял волосы со своей волосатой задницы.

Помимо воли я улыбнулся.

– Цзиань!..

– Я правду говорю, Эндель, она у тебя очень волосатая.

Мы дружно рассмеялись.

– Как я могу понять, что ты настоящая? – посмотрел на Цзиань я.

Она склонила голову набок.

– Что?

– Ты слишком хорошая, чтобы быть правдой. Ты идеал верной жены.

Ее улыбка погасла.

– Это тоже неправда, Эндель.

Некоторое время мы молчали, глядя в окно на город. Я вытряхнул из пачки сигарету, вспомнил о детях и убрал ее назад. Пересев удобнее в кресле, белые подушки в раме из полированной бронзы, я провел пальцами по подлокотнику. На нем были выгравированы две буквы «С», маленькая внутри большой.

Я собрался с духом.

– Цзиань, я когда-нибудь…

– Что?

– Я поднимал на тебя руку? Вел по отношению к тебе жестоко?

Цзиань печально покачала головой.

– Нет. Никогда.

Я выпустил долгий выдох. Казалось, я исторгаю из души облако яда.

– Значит, все это была ложь – то, что ты мне изменяешь, что я бью тебя и детей. Долбаная ложь, от начала до конца.

Цзиань вздохнула, и на ее лице снова появилась улыбка. Но только теперь в этой улыбке не было ни веселья, ни тепла, – только грусть.

– В жизни все не так просто, Эндель.

Поколебавшись, она прикоснулась пальцем к улиточному импланту и прошептала команду. Затем она протянула мне руку, булавка памяти зажата в пальцах.

– Ты должен знать, что произошло. Воспользуйся моими воспоминаниями. – Схватив мою руку, Цзиань вложила в ладонь булавку.

Взвесив ее в руке, я сказал:

– Это называется транзакционной памятью.

– Что?

– Транзакционной памятью. Мы можем образовать диадическую систему – вот каким образом я смогу восстановиться. Я загружу наши совместные воспоминания.

– Черт возьми, откуда весь этот профессиональный жаргон?

– Понятия не имею, – покачал головой я. – Это просто… просто всплыло у меня в сознании.

Вид у Цзиань по-прежнему был печальный, обреченный.

– Просмотри воспоминание о нашей последней ссоре. После чего реши, хочешь ли ты действительно платить за эту транзакцию.

Я медленно кивнул.