себя как мудак из–за этого, – объясняет он гостям. – Этот восьмилетний ребенок напомнил мне, каким я был, когда был счастлив, и я больше не хотел оставаться бесчувственным. Я хотел, чтобы он был счастлив вместо всего этого. – Мэдок оглядывает толпу, все замолкают и слушают. – Мой отец однажды сказал мне, что если ты хороший отец, то твои надежды и мечты передаются детям с самого их рождения. Они на первом месте.

Отец Мэдока также и отец Куинн, и ему следовало знать. Он не был внимательным отцом для своего сына. Но он научился.

– Так что я стал болеть за гребаных «Cubs», – продолжает Мэдок, и на лицах у бассейна появляются улыбки. – И подписался на журнал MAD. И собирал модели самолетов, и ел хот–доги три раза в неделю, потому что они были его любимыми, и я был благодарен за каждую секунду… – Он встречается со мной глазами. – Потому что, думаю, все это было нужно мне больше, чем тебе.

Мои глаза жжет, и я знаю, он это видит. Я моргаю, опуская взгляд, и почти задыхаюсь. Они не знают меня. Не по–настоящему. Он бы не говорил всего этого, если бы знал.

– Я ожил, когда встретил тебя, – шепчет он так, что слышу только я.

Я качаю головой. Пожалуйста, остановись.

– Я тебе не отец, – говорит он, – но я считаю тебя своим сыном.

У меня перехватывает дыхание, и я едва сдерживаюсь. Они мне не семья, говорю я себе. Они не…

Когда он заканчивает, я слышу улыбку в его голосе.

– И я надеюсь, что ты не будешь так долго отсутствовать перед следующим возвращением.

Он притягивает меня к себе, и я не могу удержаться, чтобы не обнять его в ответ и не прижать к себе. В последний раз.

Вокруг бассейна раздаются аплодисменты, и Мэдок наконец отстраняется, все теперь смотрят на меня.

Я должен что–то сказать. Я знаю, что это мое место, и не могу больше убеждать себя, что у меня нет здесь дома, потому что история этой семьи это опровергает. Мать Джареда взяла к себе Джекса, когда он был подростком. Джекс и его жена, в свою очередь, взяли к себе девушку своего сына и ее братьев и сестер. Эта семья находит место для всех.

Но я не могу здесь оставаться. Если я не уеду, Мэдока могут впутать в то, что я натворил. Мне нужно уходить.

Я прочищаю горло.

– Я… – Я смеюсь. – Вообще–то, я просил хот–доги, потому что думал, что они нравятся тебе, – объявляю я. – Ну, ты же ел их три раза в неделю, так что…

Все разражаются смехом, Мэдок качает головой, глядя на меня.

Нужно было сказать больше человеку, который так много мне дал. Его жене, которая была для меня старшей сестрой, второй матерью, наставником и другом.

Людям, которые подарили мне общество и семью, готовые прийти на помощь в любой момент. В любой момент.

Я встречаюсь глазами с Куинн.

– Я буду по вам всем скучать, – говорю я им.

Куинн хмурится, и я вижу, что она пытается сдержать слезы, а у меня в горле встает ком. Но потом она опускает глаза, смотрит на свой напиток, и я жду, но она больше не смотрит на меня.

Мне больше нечего сказать.

Во внутреннем дворике становится тихо, и я чувствую себя полным ничтожеством, но вот и все. Все кончено.

Улыбка Мэдока слегка гаснет, но он быстро приходит в себя, подходя для еще одного объятия.

Я игнорирую взгляды всех, кто ожидал большего. Они не понимают, потому что не могут. Все так, как есть.

Кроме Фэрроу Келли. Я ловлю его взгляд, когда он стоит как вкопанный, смотрит на меня и понимает, что, наверное, он единственный здесь знает, почему мне лучше уехать.

Ко мне подходят другие: Фэллон, Джульетта, Тэйт, Джекс и Джаред, некоторые обнимают меня в последний раз, другие пожимают руку. Я благодарю их за то, что пришли.

Когда я наконец поднимаю голову, Куинн нет.

Сердце замирает, я незаметно оглядываю территорию у бассейна и лужайку. Она не могла уйти…

– Я сейчас вернусь, – говорю я Мэдоку.

Я снова иду вокруг дома, к террасе нижнего уровня, но ее там нет. Проскальзываю в подвал, взлетаю по ступенькам, захожу на кухню и направляюсь к входной двери. Как только открываю ее, вижу ее, идущую через подъездную дорожку, натягивающую белую рубашку поверх топа от бикини.

– Куинн? – окликаю я.

Какого черта? Она проходит мимо машин, будто уходит.

Она поворачивается, ее рубашка все еще расстегнута.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Домой. – Она не смотрит на меня. – Это просто короткая прогулка.

Она поворачивается и продолжает путь к концу подъездной дорожки и тихой улице за ней.

Я срываюсь с места.

– Подожди.

Она останавливается, и я вижу, как она выдыхает, прежде чем развернуться.

Я делаю шаг к ней, снова достаю кепку из заднего кармана. Я начинаю протягивать ее, но она усмехается. Горько.

– Я не хочу ее.

Она смотрит на меня исподлобья, сжав кулаки.

И я вижу момент, когда занавес в ее сердце закрывается. Ни напряженной челюсти, ни мягкости в глазах, ни гнева, ни дрожащего подбородка…

Только решительный конец.

– Ты спрашивал, злюсь ли я на тебя, – говорит она.

Я спрашивал? А, да. Несколько дней назад. В ее магазине.

– Да, – отвечает она. – Я злюсь на тебя.

Я сглатываю сквозь боль в горле. Я не хочу этого слышать.

Она подходит ближе.

– Со временем я начала понимать, что ты не просто уехал все те годы назад. – Она смотрит на меня в упор. – Ты сбежал.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, укрепляя свою позицию.

– Я вспомнила мелочи, которые тогда казались ничего не значащими, – говорит она мне. – Как ты становился тише в последние месяцы. Как ты стоял в углу, засунув руки в карманы, будто не мог дождаться, чтобы убраться от нас.

Головная боль распространяется по правой стороне черепа, и я поворачиваю шею, хрустя ею.

– Как телефонные звонки, казалось, раздражали тебя, и как ты похудел.

– Куинн, хватит…

Но она продолжает.

– Когда я стала старше, я все это вспомнила, но особо не переживала, потому что с тех пор прошло много лет, и я слышала,