необходимо хоть как-то исправить! Необходимо восстановить справедливость! Это же…

Он взял с кровати черный берет Фей и поспешно положил его на место.

– Впрочем, – прибавил он, – какой от этого прок?

– За то короткое время, что вы знакомы с нею, – произнесла Барбара, очевидно снова не выдержав продолжительного молчания, – стала ли Фей Сетон более реальной, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт?

– Прошу прощения? О чем вы?

– В «Белтринге», – ответила Барбара, не глядя на него, – вы сказали, что работа историка в том числе возрождать к жизни людей ушедших эпох, давно умерших, думая о них, как о людях реальных. Когда вы впервые услышали историю Фей, вы сказали, что она не более реальна, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт.

Не сознавая того, что все еще ковыряет края подлокотников, Барбара прибавила:

– Об Агнессе Сорель я, разумеется, знаю. Но никогда не слышала о Памеле Хойт. Я… поискала ее в энциклопедия, однако там ее не оказалось.

– Памела Хойт была красоткой времен Регентства, которую подозревали в разных злодеяниях. Весьма примечательный персонаж; я в свое время много о ней читал. Кстати, что значит латинское panes[16], кроме множественного числа от слова «хлеб»? Исходя из контекста, это никак не могло значить «хлеб».

Настала очередь Барбары в изумлении хлопать на него глазами.

– Боюсь, я недостаточно хорошо знаю латынь. А почему вы спросили?

– Ну, мне приснился сон.

– Сон?

– Да. – Майлз размышлял над этим с мрачным, тупым упорством, с каким разум цепляется за разные мелочи в моменты эмоционального смятения. – Там был отрывок на средневековой латыни, ну, знаете, как это выглядит: странные глагольные окончания и везде «u» вместо «v». – Он покачал головой. – Все по поводу чего-то и panes, но теперь я помню только последнее придаточное с ut, о том, что крайне глупо сомневаться в чем-то.

– Все равно ничего не понимаю.

«Ну почему это адское болезненное ощущение в груди никак не проходит?»

– Так вот, мне приснилось, как я вхожу в библиотеку в поисках латинского словаря. Памела Хойт и Фей Сетон были там, обе сидели на пыльных стопках книг и уверяли меня, что у моего дяди не было латинского словаря. – Майлз засмеялся. – Вот ведь забавно, это я запомнил отлично. Даже не знаю, что вывел бы из всего этого доктор Фрейд.

– Я знаю, – хмыкнула Барбара.

– Что-нибудь зловещее, как мне думается. Вечно он обещает что-нибудь зловещее, что бы там ни приснилось.

– Нет, – медленно протянула Барбара. – Ничего подобного.

Какой-то момент она смотрела на Майлза с тем же сомнением, недоумением и беспомощностью, яркие белки глаз поблескивали сочувственно. Затем Барбара вскочила на ноги. Оба окна были открыты навстречу моросящему дождю, впуская чистый влажный воздух. По крайней мере, подумал Майлз, свет в той зазывной витрине погас и весь этот зубной кошмар на другой стороне больше не видно. Барбара развернулась у окна.

– Бедняжка! – сказала Барбара, и он знал, что она имеет в виду вовсе не покойную Памелу Хойт. – Бедная, глупенькая, романтичная…

– Почему вы называете Фей глупенькой и романтичной?

– Она знала, что те анонимки и вообще все слухи о ней были делом рук Гарри Брука. Однако она ни разу никому не обмолвилась. Подозреваю, – Барбара медленно покачала головой, – она все равно продолжала его любить.

– После такого?

– Естественно.

– Не верю!

– Очень может быть. Мы все… мы все способны на чудовищные глупости. Или, – Барбара вздрогнула, – может быть, у нее имелись иные причины для молчания, даже после того, как она узнала о гибели Гарри. Не знаю. Вопрос в том…

– Вопрос в том, – подхватил Майлз, – зачем Хэдли держит нас здесь? И что вообще происходит? – Он призадумался. – А далеко отсюда до больницы, как там она называется, куда ее увезли?

– Да, довольно далеко. Хотите пойти туда?

– Ну, Хэдли же не может держать нас здесь вечно без всяких очевидных причин. Должны мы узнать хоть какие-то новости.

И какие-то новости они узнали. Профессор Жорж Антуан Риго – они услышали его характерные шаги задолго до того, как увидели его самого, – медленно поднялся по лестнице, прошел по коридору и заглянул в открытую дверь.

Профессор Риго как будто постарел и выглядел более нервным, чем тот человек, который излагал им свою теорию о вампирах. Дождь уже едва капал, потому он пришел почти сухим. Мягкая темная шляпа была нахлобучена на самые глаза. Щеточка усов подрагивала в такт движениям рта. Он тяжело опирался на желтую трость с клинком внутри, которая приобрела какой-то нехороший оттенок в этой замызганной комнате.

– Мисс Морелл, – произнес он. Голос звучал сипло. – Мистер Хаммонд. Сейчас я расскажу вам кое-что.

Он прошел в комнату.

– Друзья мои, вы, несомненно, знакомы с великими романами о мушкетерах за авторством Дюма-отца. И вы помните, как мушкетеры побывали в Англии. И что все познания д’Артаньяна в английском языке составляли только «come» и «goddamn»[17]? – Он потряс в воздухе толстой рукой. – Если бы мои познания в английском тоже сводились к этим безобидным и незамысловатым словам!

Майлз соскочил с края кровати.

– Да плевать нам на д’Артаньяна, профессор Риго. Как вы оказались здесь?

– Мы с доктором Феллом, – пояснил профессор, – прибыли из Нью-Фореста на автомобиле. Мы позвонили его другу, суперинтенданту полиции. Доктор Фелл отправился в больницу, а я сюда.

– Вы прямо сейчас из Нью-Фореста? Как там Мэрион?

– В смысле здоровья, – ответил профессор Риго, – все великолепно. Она сидит, ест, разговаривает, точнее даже, тараторит без умолку.

– В таком случае, – воскликнула Барбара и сглотнула комок в горле, прежде чем продолжить, – вам известно, что ее напугало?

– Да, мадемуазель. Мы услышали, что ее напугало.

И лицо профессора Риго медленно побледнело, став белее даже, чем в тот раз, когда он рассуждал о вампирах.

– Друг мой. – Он бросился к Майлзу, словно догадываясь, в каком направлении движутся мысли последнего. – Я изложил вам теорию о некоем сверхъестественном вмешательстве. Что ж! Похоже, в этом деле я был сбит с толку фактами, призванными сбивать с толку. Однако же я не стану из-за этого рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Нет! Потому что, скажу я, один случай вмешательства потусторонних существ, оказавшийся заведомо ложным, не опровергает существования сверхъестественных сил, как наличие поддельной банкноты не опровергает существования «Банка Англии». Вы согласны с этим?

– Да, я согласен. Только…

– Нет! – снова возопил профессор Риго, важно покачивая головой и стукая об пол металлическим наконечником своей трости. – Из-за этого я не стану рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Я рву на себе волосы и посыпаю голову пеплом – в конечном счете, – потому что есть кое-что похуже.

Он вскинул трость с клинком.

– Могу я сделать вам