– Да уж! – пробормотал доктор Фелл с горестным видом. В глаза Майлзу он не смотрел.

– Знали вы, например, что это Гарри Брук писал анонимные письма, в которых обвинял Фей в связях с разными мужчинами со всей округи? А затем, когда эти обвинения ни к чему не привели, Гарри всколыхнул в местных застарелые суеверия, подкупив юного Фреснака, чтобы тот сделал отметины у себя на шее и начал нести всю эту чушь о вампирах? Вы знали об этом?

– Да, – признал доктор Фелл. – Мне это было известно. И все это правда.

– У нас тут, – Майлз указал на Барбару, которая открыла сумочку, – имеется письмо, написанное Гарри Бруком в тот самый день, когда произошло убийство. Он написал его брату Барбары, который, – спешно прибавил Майлз, – вовсе не имеет никакого отношения к этой истории. Если у вас все еще остались сомнения…

Доктор Фелл повел плечами, внезапно выказав живой интерес.

– Это письмо у вас? – переспросил он. – Можно посмотреть?

– Конечно. Барбара?

Майлзу показалось, Барбара довольно неохотно протянула письмо. Доктор Фелл взял его, поправил пенсне и медленно прочел. Выражение его лица сделалось еще более хмурым, когда он опустил письмо на колено поверх рукописи и фотографии.

– Миленькая история, а? – горестно поинтересовался Майлз. – Какой утонченный способ затравить человека! Но оставим в стороне моральные принципы Гарри, раз уж никто не считает, что Фей в этом замешана. Суть в том, что вся эта ситуация сложилась из-за фокуса, придуманного Гарри Бруком…

– Нет! – голос доктора Фелла прозвучал как пистолетный выстрел.

Майлз уставился на него.

– Что вы имеете в виду? – спросил Майлз. – Вы ведь не хотите сказать, что Пьер Фреснак и все эти гротескные обвинения в вампиризме…

– О нет, – произнес доктор Фелл, мотая головой. – Юношу и фальшивые следы от укусов мы можем полностью сбросить со счетов. Это не имеет значения. Это не важно. Однако…

– Однако – что?

Доктор Фелл, старательно изучив пол, медленно поднял голову и поглядел Майлзу в глаза.

– Гарри Брук, – сказал он, – написал множество анонимных писем, содержавших обвинения, в которые сам он не верил. Вот какая ирония! Какая трагедия! Ибо, хотя Гарри Брук этого не знал – даже не подозревал, не поверил бы, если бы ему рассказали, – обвинения все же оказались совершенно правдивыми.

Молчание.

Молчание, которое длилось невыносимо…

Барбара Морелл мягко опустила руку на предплечье Майлза. Ему показалось, что доктор Фелл с Барбарой обменялись понимающими взглядами. Но ему требовалось время, чтобы примириться со смыслом услышанных слов.

– А теперь узрите, – произнес доктор Фелл, громогласно выговаривая слова, – объяснение, которое мигом заполнит столько загадочных пробелов в этом деле. Фей Сетон не могла не вступать в отношения с мужчинами. Мне бы хотелось проявить деликатность, потому я просто отправляю вас к психологам. Однако же речь идет о форме психического расстройства, которое терзало ее с юности.

Ее нельзя винить за это, так же как нельзя винить за сердечную недостаточность, которая сопутствует расстройству. Такой уж создана эта женщина – их не много, но порой их можно встретить в кабинетах врачей, – и в результате далеко не всегда дело принимает трагический оборот. Однако вы же понимаете, что Фей Сетон была женщиной совсем не того эмоционального склада, чтобы терпеть подобные выверты натуры. Ее внешнее пуританство, ее разборчивость, ее деликатность, мягкие манеры были непритворными. Они настоящие. И вступать в связь со случайными незнакомцами было и есть пыткой для нее.

Когда она отправилась во Францию в качестве секретаря Ховарда Брука в тридцать девятом году, она твердо решила преодолеть это. Она справится, справится, справится! Ее поведение в Шартре было безукоризненным. А потом…

Доктор Фелл помолчал.

Он снова взял фотографию и посмотрел на нее.

– Теперь вы начинаете понимать? Атмосфера, постоянно ее окружавшая, была как аура… ну, покопайтесь в памяти! Она же приносила ее с собой. Она преследовала Фей Сетон. Она к ней липла. Именно это качество трогало и тревожило повсеместно людей, с которыми она встречалась, даже если они того не понимали. Это было качество, которое ощущали почти все мужчины. Это было качество, которое чувствовали – и негодовали от души – почти все женщины.

Вспомните о Джорджине Брук! Вспомните о Мэрион Хаммонд! Вспомните о… – Доктор Фелл умолк и уставился на Барбару, часто моргая. – Я так понимаю, вы тоже недавно познакомились с ней, мэм?

Барбара беспомощно развела руками.

– Я видела Фей всего несколько минут! – тут же запротестовала она. – Как я могла хоть что-то понять? Разумеется, я не поняла! Я…

– Может быть, подумаете еще, мэм? – мягко предложил доктор Фелл.

– Кроме того, – заявила Барбара, – она мне понравилась!

И Барбара отвернулась.

Доктор Фелл постучал по фотографии. Глаза на портрете – с их легкой ироничностью, с горечью за отстраненным выражением – делали присутствие Фей в этой комнате живым и зримым, как и брошенная сумочка, до сих пор лежавшая на комоде, или упавшее удостоверение личности, или черный берет на кровати.

– И вот мы вынуждены наблюдать, как эта женщина, великодушная и желающая всем только добра, оказывается в центре событий, пребывая в недоумении – в очевидном недоумении. – Зычный голос доктора Фелла сделался громче: – Совершены два преступления. Оба они – дело рук одного и того же преступника…

– Одного и того же преступника? – воскликнула Барбара.

И доктор Фелл кивнул.

– Первое, – произнес он, – было непреднамеренным и осуществленным кое-как; оно само собой превратилось в чудо. Второе было старательно спланировано и привнесло в нашу жизнь частицу мрака. Мне рассказывать дальше?

Глава девятнадцатая

Доктор Фелл рассеянно набивал пенковую трубку, пока говорил все это: рукопись, фотография и письмо так и лежали у него на колене, а глаза сонно таращились куда-то в потолок.

– Я бы, с вашего разрешения, перенес вас в Шартр, в роковое двенадцатое августа, когда был убит Ховард Брук.

Надо сказать, я не оратор, как Риго. Он смог бы описать вам меткими фразочками, ловко составленными вместе, дом под названием Борегар, и извилистую реку, и башню Генриха Четвертого, которая возносится над деревьями, и жаркий грозовой день, когда дождь никак не может толком пролиться. На самом деле, он уже и так сделал это. – Доктор Фелл постучал по рукописным листам. – Но я хочу, чтобы вы понимали эту небольшую группку людей из Борегара.

Архонты Афин! Хуже сложиться просто не могло.

Фей Сетон была помолвлена с Гарри Бруком. Она в самом деле влюбилась – или убедила себя в этом – в неоперившегося юношу с холодным сердцем, в пользу которого ничего не говорило, кроме молодости и приятной внешности. Помните сцену, описанную Гарри профессору Риго, в которой молодой человек делает