же, — он хмыкнул, — по вашей, так сказать, вине, один из наших номеров выбыл. И сомневаюсь, что к завтрашнему утру он в строй вернётся. Нехорошо получается — сломали, а не починили. Восполните, так сказать, убыток. Сегодня отужинаем, потолкуем — и о делах ваших тоже, разумеется, — а завтра поохотимся. Ну? Всё равно ж у нас ночевать будете — я вас одного на ночь глядя в такую дорогу не отпущу!

В голосе его было что-то такое, от чего я понял: отказывать нельзя. Не потому, что в нём слышалась угроза, вовсе нет. А потому что отказ захлопнет дверь, в которую я только что вошёл.

Откажусь — не будет ни разговора, ни серы, ни пороха. Вежливо проводят до ворот утром, пожелают доброго пути — и всё. Козодоеву нужен был человек, который играет по его правилам, а его правила просты: сначала — ты мне, потом — я тебе… Может быть. Сначала — обед, охота, знакомство. Потом — дела.

— Что ж, — улыбнулся я. — Вынужден пасовать перед таким напором. Придётся, стало быть, злоупотребить вашим гостеприимством.

Варвара улыбнулась — быстро, одними губами, и отвернулась к бокалу, а Козодоев хлопнул меня по плечу.

— Вот и чудесно! Гришка! Распорядись комнату гостевую для Александра Алексеевича приготовить!

Я отхлебнул вина и мрачно подумал, что таким макаром Ерофеич за мной скоро спасательную экспедицию снарядит. Эх. Хотел ведь поскорее вернуться… Впрочем, ладно. За один день ничего с деревней не станется. До меня жили как-то годами, и лишний день переживут. Наверное. Однако чувство досады всё равно не отпускало. Пока я тут охочусь и воркую с козодоевской дочкой, кто-нибудь в деревне может не дожить до моего возвращения…

Впрочем, выбора у меня всё равно не было. Мне нужен порох, а стало быть, нужна и сера. А значит, придётся за неё заплатить — если не деньгами, то временем. И улыбками. И терпением.

Я допил вино, вздохнул и поставил бокал на стол.

Ничего. Один день переживут.

По крайней мере, я очень на это надеюсь.

Глава 18

Обед незаметно перетёк в ужин, и ужин этот мало чем отличался от обеда — разве что перебрались с улицы в дом, потому что к вечеру потянуло прохладой.

Козодоевский особняк изнутри оказался именно таким, каким я его себе представлял: добротным, дорогим и безвкусным. Тяжёлая мебель из тёмного дерева, бархатные портьеры, позолоченные рамы на стенах с портретами козодоевских предков, написанные рукой явно провинциального живописца, который за всю жизнь не видел ни одной приличной картины, но очень старался.

На каминной полке красовались фарфоровые пастушки, а над камином — голова кабана с остекленевшими глазами, взирающая на столовую с выражением глубокого разочарования. И в чём-то я этого этого кабана понимал.

Впрочем, кормили по-прежнему отменно, вино не кончалось, и компания, подогретая событиями дня, разговорилась не на шутку.

Главных тем было две: минувшая дуэль и предстоящая охота. Причём дуэль, понятное дело, занимала всех куда больше — охоту они видели едва ли не каждую неделю, а вот поединок дворян на козодоевском газоне, полагаю, лицезрели впервые.

Отбросив церемонии, меня расспрашивали с живым, почти детским любопытством — мол, часто ли случалось мне драться на дуэлях, в скольких я одержал победу, правда ли, что в Петербурге стреляются через день, и всё в таком духе.

Я отвечал уклончиво. Мол, ну да, случалось. Бывало, что и не по разу в месяц. И раз уж вы имеете возможность меня лицезреть — значит, победил во всех.

За столом в ответ на эту нехитрую сентенцию засмеялись. Бобров загоготал, Мошнин захлопал, даже Вершинин позволил себе кривую усмешку, что, видимо, у него считалось проявлением дикого веселья.

Варвара смотрела на меня поверх бокала, и в глазах её поблёскивало что-то такое, отчего у меня периодически сбивалась мысль посреди фразы. Козодоев сидел во главе стола, кивал, улыбался и был, судя по всему, доволен донельзя: неожиданный гость задал тону этому дню, и тон этот хозяину нравился. Ещё бы — козодоевский обед теперь на некоторое время станет легендой уезда. А охота… А что охота? Охота подождёт.

Сабуров, раззадоренный разговорами о дуэлях, принялся рассказывать историю из своего кавказского прошлого — как они с поручиком Семибратовым стрелялись из-за какой-то маркитантки, и поручик, пьяный в дым, палил в небо, а Сабуров, тоже пьяный, но, по его словам, «в меру», всадил пулю в деревянный столб за спиной противника и потом три дня уверял всех, что именно туда и целился.

— Ну, помирились в итоге, — закончил Сабуров, покрутив ус. — Маркитантка, правда, ушла к третьему, но это уже детали.

Засмеялись все, даже Калинин дрогнул лицом.

Ну и дальше шло по накатанной. Пили, ели, пили. Наливали снова. Разговор шёл легко, и я ловил себя на мысли, что, при всей моей настороженности, вечер выходил не таким уж скверным. Люди были разные — хитрые, простоватые, ядовитые, — но живые, и после двух недель в обществе мертвяков и Ерофеичева самогона это, чёрт побери, было приятно.

А ближе к концу вечера Козодоев поднялся из-за стола, промокнул губы салфеткой и повернулся ко мне.

— Ну-с, Александр Алексеевич, — сказал он, — не желаете ли выкурить со мной по сигаре? У меня тут кое-что припасено…

За столом сразу стало чуть тише. Все, включая меня, понимали: сигара у Козодоева — это не просто сигара, это приглашение в кабинет, а кабинет — это разговор о делах. Варвара бросила на меня быстрый взгляд — ободряющий? Предупреждающий? — и отвернулась к Сабурову, который как раз начинал новую историю.

— С удовольствием, Михаил Васильевич.

* * *

А вот кабинет Козодоева меня удивил.

После всего, что я видел в этом доме — позолоты, фарфоровых пастушек и кабаньей головы над камином, — я ожидал примерно того же: показухи, блеска и дурного вкуса. Но — ничего подобного. Кабинет был совершенно другим, словно принадлежал иному человеку.

Тёмное дерево, строгая мебель, никаких завитушек и позолоты. Стены были заняты книжными шкафами в потолок, и книги в них стояли не для красоты и не для виду — судя по потёртым корешкам, их явно читали, и не по одному разу.

На свободной стене висела карта губернии, с пометками, флажками и какими-то значками. А центральное место занимал массивный рабочий стол, заваленный бумагами. И лежали они тут не для солидности, судя по многочисленным чернильным пятнам. Здесь работали часто и с полной самоотдачей. И ни одной фарфоровой пастушки, что характерно.

Забавно. Выходит, что вся эта вопиющая безвкусица