чуть отвела руку — вроде бы невзначай, вроде бы поправляя складку платья, но ладонь оказалась именно там, где должна оказаться, когда дама позволяет себя приветствовать. Я перехватил её пальцы — тонкие, прохладные — и слегка коснулся губами.

Девушке жест определённо понравился, она даже руку не сразу отняла. С ещё большим интересом она смотрела мне в глаза, а тень улыбки стала чуть заметнее.

Я выпустил её руку, выпрямился и по тишине за столом понял, что мой жест заметили решительно все присутствующие. Сабуров хмыкнул в усы. Лихачёв чуть прищурился, а Бобров уставился в тарелку. Калинин смотрел на нас своими бесцветными глазами, и выражение его лица не изменилось ни йоту, но выглядело это красноречивее любого хмыканья.

Козодоев широко и довольно ухмыльнулся.

— Стало быть, и у нас тут есть чем гордиться, — сказал он. — Не одним Петербургом, так сказать, красота жива.

Илья Андреич на дальнем конце стола побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за него: как бы удар не хватил парня…

— Ну! — Козодоев хлопнул ладонью по столу. — Давайте-ка теперь выпьем, как полагается! Гришка! Ещё вина всем!

Вино и впрямь оказалось недурное, густое, терпкое, с тёплым ягодным привкусом…

— Крымское, — самодовольно сообщил Козодоев, заметив мой взгляд. — Ещё не все виноградники там мертвяк потоптал, кое-что уцелело. Пейте, пейте, Александр Алексеевич, не стесняйтесь — такое нынче и в Петербурге поискать!

Я не стеснялся. А заодно и к еде приложился — после Марфиного узелка с салом, съеденного в пути, в животе было пусто, как в мельнице после зачистки.

Стол у Козодоева, надо отдать ему должное, был накрыт с размахом. Великий пост миновал, Пасху отгуляли, начался весенний мясоед — и хозяин, судя по всему, относился к этому серьёзно.

За горячее здесь были щи — мясные, наваристые, с жирным янтарным бульоном. К ним шёл белый хлеб с маслом, и в масло явно добавили какие-то травы. По центру стола бесстыдно развалилась утка — румяная, с хрустящей корочкой, разложенная на блюде с мочёными яблоками. Рядом — гусь, заливной судак, дрожащий студнем на серебряном подносе, маринованные грибочки, квашеная капустка, пироги с начинкой, от запаха которых у меня снова свело скулы.

Но настоящим центром стола был картофель. Нарезанный ломтями, запечённый с чесноком и маслом, томящийся в большом блюде. Это блюдо как бы намекало, что Козодоев — человек прогрессивный. Много где к картофелю до сих пор относились с подозрением, считали чёртовым яблоком и сажать отказывались, не то, что к столу подавать. А тут — пожалуйста, на барском столе, как само собой разумеющееся.

В общем, стол ломился.

После взаимного представления потянулось классическое поместное застолье. Наливали — пили — закусывали — наливали и пили снова. Под действием действительно очень недурного вина развязались языки, потёк разговор. Поначалу, как водится, о хозяйстве: кто чего посеял, какие виды на урожай, почём нынче лес и железо…

Потом разговор свернул на оборону от мертвяков. Бобров из Дедовичей жаловался, что нежить прёт со стороны болот и никакой частокол не спасает. Сабуров на это рубил коротко: мол, частокол спасёт, если людей на стены поставить и стрелять научить, а не по избам прятаться — и в этом наши мысли сходились. А ежели своих сил не хватает, добавлял он, всегда можно позвать тех, кто в этом деле собаку съел. Вершинин, которого явно пытался поддеть этим оборотом Сабуров, что-то едко и не без юмора отвечал, а Мошнин из Малого Храпья поддакивал всем подряд, не переставая жевать.

Потом разговор перешёл на журналы и книги, и тут я обнаружил, что в этой глуши за столичной жизнью следили с жадностью голодающих, прильнувших к витрине булочной. Все дружно сетовали на почту, которая работала из рук вон — журналы из Петербурга доходили с опозданием в месяц, а то и в два, газеты — и того хуже.

Мол, «Библиотека для чтения» за февраль пришла на Пасху, и то слава богу. Лихачёв, молчавший до сих пор, вдруг подал голос — тихий, ровный — и процитировал что-то из последнего номера «Вестника Европы» с такой точностью, что я невольно покосился на него с уважением. Интересно, интересно. Не все тут в глуши совсем уж от цивилизации оторваны. Полагаю, будет о чём поговорить с этим, несомненно, заслуживающим внимания персонажем…

Козодоев слушал всех, кивал, распоряжался подлить вина и явно наслаждался происходящим за столом. Потом разговор, понятное дело, перетёк на меня.

— А скажите, Александр Алексеевич, — Козодоев повернулся ко мне с видом добродушного любопытства, — как поживает ваша двоюродная тётушка, Анна Ильинична? Здорова ли?

Столь глубокого знания членов моей семьи я не ожидал. Хотя, с другой стороны — и вправду ведь соседи. Почему бы и не знать?

— Жива-здорова, вашими молитвами, — ответил я. — Младшую дочь недавно замуж выдала, за штабс-капитана.

— Ну и слава богу, слава богу, — Козодоев покивал. — Хорошая женщина, достойная. Помню, помню…

— А позвольте полюбопытствовать, — это подал голос Вершинин, поправив пенсне и глядя на меня с видом судейского чиновника, допрашивающего свидетеля, — какого, собственно… то есть, я хочу сказать… что вас, Александр Алексеевич, привело к нам сюда, в Порховский уезд? Молодой человек, столица, служба, балы, красавицы, лакеи, юнкера — и вдруг — деревня?

Вот он, вопрос, который висел над столом с самого начала, как дождевая туча. Все ждали, все хотели спросить, и Вершинин вызвался первым — возможно, потому что был кислее прочих и меньше стеснялся.

Врать было нельзя — не удивлюсь, если их благородия и сами были в курсе событий. Слухи расходятся быстрее мертвяцкого мора, и сейчас господа просто ждали, что на это отвечу я. Но и правду целиком выкладывать тоже не стоит. Не за первым же обедом. Вполне возможно, что эта компания только посмеётся, и я в их глазах стану совсем своим парнем… А может быть и наоборот. Так что не стоит рисковать.

Кроме того, мне совсем не хотелось обозначать причину дуэли, что привела меня в эту глушь. Во всяком случае — не при Варваре Михайловне.

— Дошли до меня вести, что родовое имение совсем захирело, — сказал я, отрезая кусок утки, и постарался, чтоб голос звучал буднично, без надрыва, — людям помощь нужна, рука крепкая. А тут как раз выдалась возможность этим заняться. Вот и принял наследство Дубравиных.

Вроде и не соврал — возможность ведь действительно выдалась, — а вроде и правды не сказал.

Козодоев, прищурившись, посмотрел на меня. Прав я оказался, точно знал помещик причину, что привела меня в Малое Днище. Но и оспаривать он не