с большим камнем. Лицо — широкое, мясистое, с играющей на нём радушной и хлебосольной улыбкой от уха до уха.

Глаза при этом не улыбались. Были они у Козодоева маленькие, цепкие, и глядел помещик на меня так, как купец глядит на товар, прикидывая, сколько стоит и за сколько можно перепродать.

— Ну, здра-авствуйте, Александр Алексеевич, — протянул он, обходя стол и направляясь ко мне с распростёртыми руками, будто я был долгожданным родственником, а не незваным визитёром. Голос у него был густой, обстоятельный, с тем особенным купеческим распевом, когда каждое слово ложится округло и весомо, как монета на прилавок. — Вот уж не ожидал, вот уж сюрприз! Наслышан, наслышан, разумеется. Как же — молодой Дубравин… Проходите, проходите, милости прошу.

Он остановился передо мной, оглядел — сверху вниз, неторопливо, как оглядывают лошадь на ярмарке, и я поймал тот самый мгновенный холодок оценки, который прячется за радушием, как нож за спиной.

— На батюшку похожи, — сказал Козодоев, чуть наклонив голову. — Лицом — вылитый Алексей Григорьевич, царствие ему небесное. Скулы те же, и вот это вот, — он неопределённо повёл рукой у собственного рта, — усмешечка… Да. На деда — меньше, конечно. — Пауза. — Впрочем, возможно, оно и к лучшему.

Что именно «к лучшему», он не уточнил. Я переспрашивать не стал, хоть фразочка и была на грани.

— Присаживайтесь, Александр Алексеевич, — Козодоев широким жестом указал на стол. — Устали с дороги, полагаю? Проголодались? Сейчас всё устроим, не беспокойтесь. Тут у нас, конечно, не Петербург, — он улыбнулся с таким видом, будто ему было прекрасно известно, что его стол даст фору иному петербургскому, — но с голоду не помрёте. За слуг ваших тоже не переживайте, их накормят отдельно.

Он выдержал паузу — ровно ту, которая нужна, чтобы взгляд собеседника слегка изменился.

— Вы ведь слуг в деревне оставили?

Вот оно. Аккуратненько, между делом, с заботливой улыбочкой — а на деле щупает. Знает прекрасно, что я приехал один, — дозорные доложили ещё у ворот. Хочет, чтоб я сам сказал, чтоб за столом услышали. Ссыльный барин из разорённого поместья, у которого и слуг-то нет. Дворянчик без свиты — не дворянин, а так, недоразумение.

— Да я, знаете ли, без сопровождения приехал, — спокойно сказал я. — Прогуливался верхом, оказался неподалёку — дай, думаю, загляну, познакомлюсь, раз уж всё равно поблизости.

По столу пробежал шёпоток, и я с удовлетворением отметил, что реакция оказалась не совсем та, на которую рассчитывал Козодоев. В том шепотке звучала не насмешка, а удивление. И за ним — уважение, осторожное, с оглядкой, но вполне различимое.

«Прогуливаться верхом» за двадцать вёрст от своего владения, в одиночку и без охраны — на это по нынешним временам недюжинная отвага нужна. Или безумие, но безумие тоже уважают — особенно те, кто сам за ворота выйти боится.

Козодоев и бровью не повёл. Хороший игрок лица не теряет. Однако то, что удивился — всё равно видно было.

— Хороша прогулка, — усмехнулся он. — И часто вы так… прогуливаетесь?

— Иногда, — я неопределённо дёрнул плечом. — Очень, знаете ли, прочищает голову. Мыслительному процессу способствует.

За столом зашептались сильнее.

— Ну что ж, — Козодоев повернулся к столу, — Илья Андреич, будь добр, уступи его благородию место.

По левую руку от Козодоева сидел молодой человек — мой ровесник или чуть моложе, светловолосый, с тщательно уложенными волосами и выражением лица, которое, видимо, должно было производить впечатление аристократической скуки. Хотя на деле производило впечатление мелкой обиды на весь белый свет.

Сюртук на нём был щёгольский, насколько позволял провинциальный шик: чуть устаревшего фасона, но из хорошего сукна, с претензией на столичность. При словах Козодоева Илья Андреич дёрнул щекой, посмотрел на меня без малейшей приязни и поднялся — медленно, с видом человека, у которого отбирают что-то ему принадлежащее.

— Разумеется, Михал Василич, — процедил он. — Как прикажете.

И пересел на другой конец стола, прихватив свой бокал.

Я занял освободившееся место. Козодоев сел рядом, махнул рукой — и передо мной немедленно появился хрустальный бокал.

Я огляделся.

Компания подобралась пёстрая. Семеро мужчин, не считая Козодоева и меня. Лица разные, но типаж — один: помещики помельче из тех, что крутятся вокруг всякого «большого человека», как мухи вокруг варенья. По одному — никто, вместе — свита, которая и создаёт «большому человеку» его величину. Смотрели собравшиеся на меня с любопытством, кто-то — с настороженностью, кто-то — с плохо скрытым превосходством. В глазах прямо так и читалось: «Интересно, что за птица и стоит ли принимать всерьёз?».

Илья Андреич с дальнего конца стола глядел на меня так, будто я сел не на стул, а на его любимую собаку.

При взгляде на бокал рот наполнился слюной — я только сейчас понял, какую жажду ощущаю, но, прежде чем начинать, следовало привести себя в порядок. Двадцать вёрст верхом, пыль, пот, пороховая копоть после утреннего мертвяка — за стол в таком виде садиться не принято.

Я уже открыл рот, чтобы попросить умыться, но не успел: рядом, как из-под земли, возник лакей. Немолодой, сухощавый, в чистой ливрее, держащий в руках медный таз, начищенный до такого блеска, что глядя в него, можно было бриться. По краю таза бежал чеканный орнамент. На руке у лакея висело белоснежное полотенце.

— Извольте, ваше благородие, — проговорил лакей, — умыться с дороги.

Ну что ж. Умоемся.

Я снял с плеча штуцер, отстегнул саблю — не спеша, привычными движениями, — и передал оружие другому слуге, подошедшему слева. Тот принял аккуратно, с видом человека, привыкшего обращаться с оружием, отнёс в сторону и поставил штуцер в оружейную пирамиду, стоявшую тут же, у стены дома.

Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.

Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер — и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все — кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер — капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом — среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.

Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.

Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул