окном заливались собаки — те самые, вершининские, тренированные чуять мертвяков, или обычные — уж не знаю, но перекличка была знатной. Егеря и загонщики готовились к охоте.

Голова после вчерашнего коньяка была тяжеловата, рёбра ныли — по всей видимости, ушибом меня мельник наградил знатным, как бы даже не трещиной, но в целом — жив, здоров, и даже выспался. Впервые за две недели выспался по-настоящему, не вскакивая от каждого шороха и не нашаривая в темноте рукоять терцероля. В козодоевском поместье, за каменной стеной и вышками с дозорными, можно было позволить себе роскошь спать спокойно.

Умывшись, я оделся и спустился.

Господа уже собрались в беседке у фонтана — той самой, где вчера обедали, стрелялись и пили крымское. Утренний свет был другим — мягкий, прохладный, без вчерашнего жара, — и компания за столом тоже выглядела иначе: все уже переоделись в охотничье. Сюртуки потемнее, сапоги повыше, шляпы.

На столе — самовар, чайные чашки, и рядом, как водится, графинчик: кто-то с утра пораньше предпочитал согреваться не чаем. Мошнин, судя по остекленевшему взгляду и прижатому к груди бокалу, был из вторых. Сабуров пил чай по-военному — без сахара, чёрный, крепкий, и выглядел так, будто проснулся часа три назад и уже пробежал пять вёрст. Бобров жевал калач, Вершинин сидел с прямой спиной и поправлял пенсне, глядя на всех с привычным кислым выражением, а Лихачёв устроился в углу и читал какую-то книгу, которую, впрочем, при моём приближении, смутившись, убрал.

Краснова, понятное дело, не было. И слава богу. Сболтнёт ещё какую-нибудь ерунду — придётся достреливать.

— Доброе утро, Александр Алексеевич! — Сабуров махнул мне чашкой. — Чаю? Или покрепче?

— Чаю, — сказал я и сел на свободное место. Лакей поднёс чашку расписного тонкого фарфора и налил мне чаю.

Егерей и загонщиков во дворе видно не было — уже выехали. Ну да, им некогда ждать, пока баре почаёвничают, им зверя искать, поднимать, гнать — работа не на час. Из-за ограды со стороны леса доносился далёкий собачий лай, и время от времени голоса, приглушённые расстоянием. Машина козодоевской охоты работала, как часы.

Я пил чай, жевал калач с маслом и думал. Козодоев, значит, обещал кабана. Это интересно. Забавное дело — ещё лет тридцать-сорок назад в здешних краях кабана днём с огнём было не сыскать. Деды и прадеды выбили зверя подчистую — охотились, травили собаками, гоняли загонами, пока не извели.

И вот пришёл мертвяцкий мор, и как всё переменилось. Люди попрятались за стены, деревни опустели, поля заросли, а зверь вернулся. Кабан, олень, волк — все потянулись туда, откуда их когда-то выбили. Лес забирал своё, и мёртвые ему не мешали — нежити, похоже, дичь была неинтересна, у них другие вкусы. Так что в одном мору спасибо: зверя развелось столько, что Козодоев мог позволить себе устраивать охоты ради развлечения. Что ж, в своём праве, кто ему запретит? Даже в такую пору у помещиков свои забавы.

Козодоев появился минут через десять — в охотничьем сюртуке, высоких сапогах, с видом человека, которому предстоит великий день. Он оглядел компанию, удовлетворённо крякнул и хлопнул в ладоши.

— Ну-с, господа, пора! Кончайте чаёвничать, лошади ждут. Идёмте, идёмте, не задерживайте — егеря уже на месте, зверя ищут.

Вся честная компания засуетилась, собираясь. Двинулись по дорожке от беседки к конюшне — не торопясь, вразвалочку, как после хорошего завтрака и положено. По дороге Козодоев остановился, развернулся к нам и объявил:

— Значит, так, господа. Я решил нынче внести элемент разнообразия в нашу охоту. Надоели мне ваши загоны по номерам. Будем охотиться, как за границей! Конными!

По лицам присутствующих пробежала волна — от удивления до лёгкого испуга. На кабана конными охотиться было не принято. Не заяц, как никак. Бобров крякнул, Мошнин побледнел. Сабуров, впрочем, крутанул ус и хмыкнул — бывший кавалерист, ему хоть на кабана, хоть на медведя верхом.

— Ну и позвольте предложить вам, так сказать, состязание, — широко улыбнувшись, продолжал Козодоев. — Егеря поднимут кабана и погонят на нас, в поле. А уж там — кто первый добудет, того и трофей. Лично от меня победителю — выделанная голова зверя, чтоб над камином повесить, и ящик крымского. Только чур, — он поднял палец, — друг другу не мешать, под ружьё не лезть, и вообще осторожнее. Хватит нам тут крови, — усмехнулся и покосился на меня.

Я усмехнулся в ответ.

Парфорсная охота. Стало быть, Козодоев где-то услышал о благородных европейских забавах и решил, что его Язвищам негоже отставать от заграничных мод.

Вот только в Европе аристократы охотились на кабана конным строем с копьями — мастерство, доблесть, риск, все дела. А тут предлагалось палить из ружей с седла, принеся вышеозначенные мастерство и доблесть в жертву безопасности и удобству. Впрочем, глядя на собравшуюся компанию, — наверное, и правильно.

С копьём против кабана я бы, пожалуй, доверился только Сабурову. Остальные… Мошнин на лошади, с копьём, против кабана? Нет уж. Пусть лучше стреляют. Хотя насчёт безопасности я бы тоже поспорил — мысль о том, что кто-нибудь из этих стрелков промахнётся по кабану и всадит заряд в круп чужой лошади или, того хуже, в башку соседнему охотнику, — не казалась мне такой уж невероятной.

Ну да ладно, авось пронесёт. Главное под выстрел ни к кому из их благородий не соваться.

У конюшни нас уже ждали осёдланные лошади и… Варвара Михайловна.

Дочь помещика стояла у коновязи, и одета она была… необычно. Это самое мягкое слово, которое я мог подобрать.

Первое, что бросалось в глаза — на ней были брюки. Плотные, обтягивающие, заправленные в кожаные сапожки до колена. Поверх брюк была надета скошенная набок юбка-амазонка с длинным разрезом, которая прикрывала то, что не дозволено открывать приличиями, и создавала видимость их соблюдения. Именно видимость — потому что брюки под юбкой видны были невооружённым глазом, и весьма, надо сказать, убедительно видны. Сверху на девушке был приталенный редингот модного песочного цвета, без лишних украшений, но сидящий идеально. Шляпку Варвара Михайловна надевать не стала, ограничившись тем, что собрала волосы в две тугие косы пшеничного цвета, переброшенные на грудь.

Компания, подошедшая от беседки, при виде Варвары издала звуки разной степени изумления. Сабуров спрятал взгляд — оценивающий, и, безусловно, одобрительный. Бобров закашлялся, Мошнин покраснел и уставился себе под ноги, а Лихачёв, как всегда, промолчал, но чуть прищурился.

Мне, признаться, внешний вид Варвары Михайловны понравился. Появись дама в таком наряде на Невском — мужская половина Петербурга пришла бы в неистовый восторг, а женская предала