— А что насчет всех этих беженцев? — спросил Киёси более жестким голосом.

— Позволь мне отвлечь их внимание, — попросил Рен. — Мы с Маки сможем привлекать их внимание достаточно долго.

— Нам не нужен отвлекающий маневр. Нам нужна полномасштабная атака. Это единственный способ дать людям шанс спастись бегством. Только так ты сможешь покинуть Киото вместе с принцессой. Ты, Рен Фудо, не старик-священник.

— Но ты же умрешь! — Рен сплюнул. И снова он говорил о смерти на территории храма, но ему было наплевать на то, что в этом было предзнаменование. Он вытер слезы с уголков глаз, прежде чем они скатились по щекам, и отвел взгляд, чтобы скрыть свою бессильную ярость.

— И тогда я присоединюсь к своим предкам, — ответил Киёси.

Он был высоким мужчиной и наклонялся, пока его лицо не оказалось на одном уровне с лицом Рена. Это было мягкое лицо, полное сострадания. Киёси носил ту же одежду, что и Осаму Сиракава, был примерно такого же роста и на пару лет старше главного жреца Исэ Дзингу, но на этом сходство заканчивалось.

Жизнь, посвященная охоте за душами, исказила серьезное лицо, на котором было слишком много шрамов, чтобы их можно было сосчитать, и закалила его глаза, как сталь, но последние десятилетия руководства великим храмом смягчили его душу. Он был мудрым и спокойным, терпеливым и добрым. Осаму, Хотару и Киёси были известны в Ясэки как Три Демона Восьми Врат с их юных лет, хотя Рен не мог понять, что такого сделал Бык, чтобы заслужить такое прозвище.

Клерк как-то сказала Рену, что люди обычно сравнивали Осаму со стихией огня, Хотару — с громом, а Киёси — со стихией дерева. Он предположил, что они сравнивали его так из-за терпеливого характера и уважительного отношения к людям, но Клерк усмехнулась и сказала ему, что охотник Бык-Кровь несгибаемей векового дуба. Тем не менее, если в организации и был кто-то, чьем храме Рен мог бы служить в один прекрасный день, так это Киёси. Или, скорее, это был только Киёси.

— Священники, мико и монахи, отправляющие в настоящее время службы со мной, смогут примкнуть, когда мы встанем против этой армии, они тоже потом воссоединятся со своими предкам. Но тебе, мой юный друг, нужно продолжать идти. Сделай это для своей матери, если не хочешь делать это для Аяко-химэ.

— Это несправедливо, — ответил Рен, прижимая палец под носом, чтобы тот не потек.

— Да, несправедливо, но так оно и есть. Знаешь, я тоже не хочу умирать. Мне потребовалось шестьдесят лет, чтобы найти свою любовь, и я предпочел бы наслаждаться ею еще какое-то время. Но ради Японии и Фуюко я отдам свою жизнь. В конце концов, это все, на что мы можем надеяться, — найти хорошую причину умереть.

Киёси Курода выпрямился и направился в угол кладбища. Он перешагнул через тихий ручей и пригласил Рена следовать за ним. Юный охотник не помнил этой части святилища, но был уверен, что в обычное время это было бы самое спокойное место.

— Там, — сказал священник, указывая на некогда богатый сад особняка в нескольких минутах ходьбы от горы. Особняка больше не было, но сад остался, хотя теперь он представлял собой прямоугольник, задернутый черно-белыми занавесками, украшенными эмблемой во́рона. — Вот где он ждет, когда кеккай упадет. Их Генерал.

Рен поднял подзорную трубу, чтобы найти предводителя врагов.

Командный пункт был пуст, за исключением одного воина. Одетый в темные лакированные доспехи, в шлеме кабуто[21], поддерживающем золотой полумесяц, и с военным веером дансен учива[22] в правой руке, Генерал неподвижно сидел на простом складном стуле. Он поднял голову и посмотрел прямо на Рена. Молодой человек опустил подзорную трубу, его сердце колотилось, как тайко во время мацури.

— Он тоже смотрел на тебя, да? — риторически спросил Киёси.

— Невозможно, — прошептал Рен.

— Значит, это он? Белый тэнгу?

Рен снова поднял трубу. Он должен был убедиться.

Генерал встал со стула, когда Рен снова нашел его, и расправил крылья за спиной, словно дразня охотника. Темные крылья, огромные крылья, крылья тэнгу. Но даже без них лица генерала было бы достаточно. Хмурое белое лицо с огненно-рыжими усами, густыми бровями того же цвета и длинным крупным носом.

— Это он, — ответил Рен, по спине которого заструился холодный пот.

— Ты все еще сомневаешься, что должен был прийти сюда?

— Тем больше причин для того, чтобы я остался. Если я его убью, моя мать проснется, и, возможно, голубые огни исчезнут. — В голосе Рена звучали надежда и безумие в равной степени; даже он сам мог это услышать. Его заклятый враг стоял там, не дальше ри от него. Свобода и прощение были совсем рядом, надо было только их взять.

— И как ты его убьешь, Рен? Между нами и ним целая армия. И он умен. Достаточно умен, чтобы завоевать столицу за один день. Насколько нам известно, он знал, что ты придешь, и насмехается над тобой. Хочет использовать твою жажду мести, чтобы погубить Японию. Разве не так поступают ёкаи?

— Черт возьми, — выплюнул Рен. Киёси был прав, он чувствовал это нутром. Но Белый Тэнгу был здесь, и было трудно прислушиваться к логике.

— Это еще не конец, Рен, — сказал Киёси, приглашая молодого человека последовать за ним обратно в зал, ставший императорской палатой. — Доставь принцессу в Исэ, собери боевые силы и отомсти. За себя и за меня.

Музыканты заиграли на своих инструментах рядом с залом, и люди засмеялись. На мгновение мрачность их положения перестала давить на плечи беженцев, и это был неплохой звук. Сузуме хлопала в ладоши, подражая ритму играющего тайко, Маки прыгала на двух ногах сразу, и принцесса смеялась от всего сердца. Она дергала львицу-собаку за уши. Так сильно, что Рен едва сдержался, чтобы не отругать ее. Но львица-собака восприняла это с гордостью, и Киёси снова мягко схватил его за запястье.

— Я тебе не завидую, — сказал главный жрец незадолго до того, как они присоединились к небольшой толпе. — Может, она и дочь богини солнца, но она еще ребенок.

— И я просто люблю детей, — ответил Рен голосом, полным сарказма.

— Рен, — сказал Киёси, и его голос внезапно стал печальным и серьезным. — Я и так слишком много взваливаю на твои плечи, и мне больно это делать, но я хочу попросить тебя об одном последнем одолжении.

— Почему никто из наших слуг не может пойти? — спросил ребенок из-за спины Маки.

— Они бы нас задерживали, — без особой