в доме и козы для дойки на заднем дворе. Грунтовые дороги и дорогой стальной мост. – Он с восхищением смотрит на меня. – Каково это – жить вне всех культурных традиций на планете?

Я обдумываю его вопрос, пробираясь сквозь высокую траву. Слышно, как где-то вдали хлопает дверь, – это стражи и Триумвират покинули маяк. Надо спешить. Я перехожу на трусцу.

– Одиноко… зато чувствуешь себя свободной. Большинство из этих традиций все равно дурацкие. И потом, жители Уэймута вовсе не отрезаны от внешнего мира. Нам доставляют книги и кино. Но при мысли, что мир даже не догадывается о том, что мы делаем, и вообще о нашем существовании, мне становится жутко. Когда приходит Шторм, остров встречает его в одиночку. Мы – как крошечный огонек против моря тьмы.

– Даже представить страшно, – тоскливо вздыхает бегущий рядом Майлз.

«А ты попробуй так жить», – мысленно отвечаю я.

Мы подбегаем к школе. Навалившись на дверь, я ровно один раз поворачиваю железные ручки против часовой стрелки. Щелкает, отпираясь, замок.

– Мистер Маклауд понимает фразу «доступ к информации» буквально.

Мы проходим за деревянную дверь. Я почти физически ощущаю, как Триумвират дышит нам в затылок – наверняка они тоже направляются в школу за дневниками Линвуда, – поэтому надо действовать очень быстро. Над школьными досками с правой стороны навешены огромные книжные полки, сосновые, сильно потертые. Я подбегаю к ним.

– Это уэймутский Канон – собрание канонических книг, хранящих нашу историю, наше наследие. В него включены дневники всех, кто здесь когда-либо жил; они содержат все знания, собранные нами о Шторме… Ну, так я думала до сегодняшнего дня.

Мне никогда не приходило в голову, что Триумвират может скрывать какую-то информацию. От одного этого предположения перехватывает дыхание. История нашего острова зиждется на доверии – во всяком случае, сейчас. Но ведь так было не всегда. Чему же тут удивляться?

Я снимаю с полки один из дневников.

– До семидесятых годов двадцатого века дневники разрешалось читать только уэймутским мужчинам. А они получали доступ лишь после того, как доставали свою железную плетку.

Майлз через плечо оглядывается на дверь.

– Мне надо знать, что это такое?

Я нервно сдуваю пыль с обложек, пытаясь понять, нужны ли мне конкретно эти книги.

– Через несколько лет, наверное, придется узнать. Все изменилось после Шторма 1971 года. Тогда погибло очень много мужчин в возрасте от пятидесяти до восьмидесяти лет, остались только молодые, ну и женщины с детьми. Не обращая внимания на вопли выживших мужчин, женщины ворвались в школу и прочитали канонические книги, после чего внесли изменения в некоторые законы. Теперь жители Уэймута женского пола тоже могут быть членами Триумвирата. И то, что с тех пор смертей во время Штормов стало гораздо меньше, вовсе не случайность.

Я просматриваю корешки книг – ничего. Ничего!

– Поразительно, насколько эффективнее идет борьба со злом, когда люди разных полов и возрастов сражаются вместе. – Майлз снова оглядывается через плечо. – Слушай, я не против беседы о роли литературы в борьбе за женскую независимость, но, может, нам ускориться? Не хочу, чтобы меня здесь застукали. Местные и так относятся ко мне с особой симпатией.

Майлз шутит, но я все равно улавливаю в его голосе обиду. Не отвечая на шутку, я мужественно смотрю ему прямо в глаза.

– Ты симпатичен мне, Майлз. И ты симпатичен острову. Разве не чувствуешь?

Он собирается что-то ответить, но я уже снова отворачиваюсь к полкам. Переплетенные в кожу дневники хранятся на самом верху между учебниками по истории Новой Шотландии и несколькими томами жуткой и мрачной поэзии Минтусов. Подтащив стремянку, быстро взбираюсь по ней и осторожно выпрямляюсь, балансируя на верхней перекладине. На склоне уже звенят голоса.

– Скорее! Они почти пришли!

Майлз придерживает стремянку. Я бросаю на него взгляд, но он не отрываясь рассматривает огромный гобелен, занимающий всю западную стену. На полотнище выткана сцена первого Шторма – волны, разбивающиеся о берег, серые завитки тумана над морем Ужаса. А по волнам несется верхом на бледном коне смерть в плаще с капюшоном. По нижнему краю гобелена вышиты годы Штормов, а под ними – имена погибших. Поспешно отвожу взгляд от числа 2012; к горлу подступает ком, к глазам – слезы. Имена под этим числом я знаю наизусть.

– Когда я первый раз увидел эту штуку, – раздается из темноты напряженный голос Майлза, – то принял ее за странноватый образец народного творчества. Вот уж не знал, что смотрю на документ эпохи.

Я торопливо перекидываю книги с одной стороны полки на другую.

– Во время Шторма нужно продержаться всю ночь. Целую ночь – или всего лишь ночь.

– Тебя послушать, так кажется, что это довольно просто.

– Нет… совсем нет.

Не уверена, что смогу пережить это снова.

Я захлопываю книгу, расстроенная, что не вижу искомого – дневников Линвуда.

– Их здесь нет, но они должны быть. Черт! Значит, дневники у него дома.

Уже собираюсь слезать, как вдруг замечаю еще ряд Штормовых дневников. Поспешно тянусь к ним и вдруг вспоминаю.

– Ты помнишь цифры, вырезанные на стволе дерева, под которым мы нашли Линвуда? Один, шесть, семь, восемь.

– Да. – Майлз морщит лоб. – Я думал, это какие-то измерения, которые он сделал с помощью своего прибора.

– Я тогда тоже так решила, но, может быть, это не измерения. – Меня вдруг охватывает волнение. – Может, это годы.

Обрадованно тянусь к дневнику за 1876 год. Хорошая идея. Даже если ошибочная, все равно стоит проверить. В тот момент, когда я снимаю дневник с полки, в окна ударяет свет фонариков.

Стражи и Триумвират уже совсем близко.

– Мейбл, уходим! – вскрикивает Майлз.

Сунув дневник под куртку, я начинаю осторожно спускаться по перекладинам, но на середине лестницы Майлз, не выдержав, подхватывает меня на руки. Мои кроссовки болтаются в нескольких сантиметрах от пола, а голова Майлза оказывается у меня под подбородком. Он поднимает лицо и взглядом спрашивает разрешения, а я взглядом отвечаю: «Да, да, пожалуйста». Его руки скользят вдоль моей спины, я опускаюсь все ниже, пока, наконец, наши глаза не оказываются на одном уровне, а носы практически соприкасаются.

Мне не хочется отодвигаться. Быть рядом с ним – так естественно, как будто мы всю жизнь стремились навстречу друг другу. И все же надо идти, ведь мир не замрет по моему велению. Я парю над землей – образно и буквально, – потому что Майлз держит меня на руках. Его глаза – как большие коричневые каштаны. Наши лица сближаются еще сильнее во мраке классной комнаты, но тут прямо за дверью раздаются громкие голоса, и мы резко отстраняемся. Мне становится страшно – стражи не должны нас обнаружить. Майлз