ходили люди. За дверью слышались голоса. Не крики — это было бы почти облегчением. Просто вопросы, ответы, шорох бумаги. Один раз Гена засмеялся — коротко, неуверенно. Потом больше не смеялся.

У Вовы пересохло во рту. Он сидел, глядя в пол, и думал только об одном: как глупо. Как непредставимо глупо влететь вот так. Не на телевизорах, не на магнитофонах, не на общагах, а на женских туфлях, которые какой-то Светке не пришлись по ноге.

«Ты пока ещё выглядишь, как человек, — вклинился в ток мыслей призрак. — Не начинай сейчас превращаться в ходячее раскаяние».

«Спасибо», — уныло подумал Вова.

«Это я авансом».

Дверь открылась. Гену вывели. Он уже не шутил. Лицо стало суше, глаза — уже. На Вову посмотрел мельком.

— Отвечай спокойно, — бросил он. — И не умничай.

Гену увели дальше.

Потом позвали Вову.

Кабинет был самый обыкновенный. Стол, два стула, графин с водой, папка, в которую уже кто-то положил его сегодняшнюю дурость. За столом сидел мужчина лет сорока, в рубашке с закатанными рукавами. Лицо усталое, голос без злобы. Это почему-то пугало сильнее. Когда на тебя орёт дурак, ещё можно внутренне защищаться презрением. Когда на тебя смотрит человек, которому ты просто попал в работу, становится по-настоящему неуютно.

— Фамилия.

Вова назвал.

— Год рождения.

Назвал и это.

— Род занятий.

— Врач. Детская хирургия.

— Что делали на толкучке?

Вот тут он и начал сыпаться.

Не сразу. По чуть-чуть. С тем унизительным энтузиазмом честного человека, который уверен, что если он сейчас всё правильно объяснит, то его сразу поймут и отпустят.

— Я вообще не по этому делу. Мы с ним просто знакомы. Он заехал, предложил прокатиться. Я посмотреть пришёл, знакомых встретил…

«Обычная правда смелого человека выглядит лучше метаний труса», — с холодком отчеканил призрак.

— Каких знакомых? — прозвучал твёрдый вопрос милиционера.

— Да так, просто…

— То есть вы часто там бываете?

— Нет. Я имел в виду не там, а вообще…

— Вообще где?

И тут Вова сам услышал, как глупо, рыхло и подозрительно звучит его речь. Каждая новая фраза не спасала прежнюю, а только делала её похожей на следующую.

«Короче, — попытался спасти ситуацию призрак. — Ты не на экзамене. Лучше замолчи».

Вова осёкся.

Человек за столом смотрел на него терпеливо. Почти вежливо.

— Так.

— Я врач, — сказал Вова уже иначе. — Он мой институтский товарищ. Попросил подвезти. Поехали. Всё.

— Почему поехали именно туда?

— Развеяться.

— Интересное место для прогулок.

— Не спорю.

В кабинете на секунду стало тихо.

— С Геннадием давно знакомы?

— Да.

— Чем он занимается?

— Я не знаю.

— Неужели?

— Вместе учились. Где работает сейчас не знаю.

— Кто может подтвердить, что вы врач?

Вова уже открыл рот, чтобы сказать про больницу и отделение, но призрак перебил его мгновенно:

«Фамилию. Сейчас».

Он даже не сразу понял, о чём речь. Потом вспомнил. Женщина. Зампрокурора области. Недавний её внук. Тяжёлый. Испуганное лицо в коридоре. Благодарность. Телефон, который она сама писала ему на листке, хотя он тогда даже не понял зачем.

— Можете уточнить у… — сказал Вова и назвал фамилию. — Я её внука недавно вёл.

Голос у него был ровный. Без нажима. И от этого получилось убедительнее, чем если бы он пытался играть связями.

Мужчина за столом чуть изменился в лице. Совсем немного. Не испугался. Просто переспросил данные. Записал. Потом уже другим тоном спросил:

— В какой больнице работаете?

Вова назвал.

— Отделение?

Назвал и это.

— Телефон отделения знаете?

— Разумеется.

Дальше вопросы пошли по кругу, но уже без той липкой, настойчивой манеры, которой обычно давят на человека, когда видят, что он сейчас сам себя сдаст с хорошим темпом. Вова отвечал коротко. Даже слишком коротко. Сдерживался изо всех сил, чтобы снова не начать оправдываться.

Наконец милиционер закрыл папку.

— Пока свободны.

Слово «пока» он на самом деле не произнёс. Но Вова всё равно его услышал.

В коридоре стояли те же стулья, пестрели те же двери, витал тот же запах. Мир не изменился. Только доктор Никольский сам вышел в него уже другим — не потому, что поумнел, а потому, что впервые настолько телесно понял цену случайной ошибки.

Гену он увидел у другой двери. Его как раз выводили. Тот посмотрел на Вову быстро, без обычного своего веселья.

— Езжай, — сказал он. — Не торчи здесь.

— А ты?

— Потом.

И всё.

Вова хотел спросить ещё что-то, но его уже сопроводили дальше. Не грубо. Буднично. Будничность во всём этом была самой страшной частью.

На улице оказалось прохладнее, чем он помнил. Воздух ударил в лицо так, будто ему только что разрешили снова дышать полной грудью.

До машины пришлось ехать на такси. Сел, положил руки на руль и долго не заводил двигатель.

Внутри у доктора Никольского было пусто.

Не от облегчения. От унижения. Он спасся не потому, что оказался умнее. И не потому, что был чище Гены. Просто в жизни однажды подвернулся мальчик с правильной бабушкой, и эта фамилия сейчас легла вовремя на чужой стол.

«Сегодня тебя спас не характер», — отметил призрак. Тоже буднично, до оскомины.

Вова смотрел в лобовое стекло.

Люди шли мимо. Кто-то тащил сетку с картошкой. Кто-то спорил о цене на клубнику. Кто-то смеялся. Город жил своей самой обычной жизнью, и на этом фоне всё произошедшее казалось ещё нелепее.

«А ведь это были всего лишь туфли», — не унимался чужой голос в голове.

Вова наконец завёл мотор.

И только теперь по-настоящему почувствовал, насколько хрупкой оказалась вся его вторая жизнь.

Глава 26. Кризис доверия

После истории с Геной Вова несколько дней жил так, будто под ногами у него лежит не пол, а тонкий лёд, который пока держит, но уже потрескивает. В больнице он работал как обычно, дома жизнь протекала без перемен, даже с Геной, когда тот наконец появился, обменялся парой дежурных фраз так, будто с ними ничего и не случилась.

Гена начал рассказывать, что про этот случай объявили по областному радио. В сводке криминальных новостей. И Генину фамилию назвали, и фарцовщиком обозвали. Но Вова уже слышал эту новость от тёщи.

Внутри у него что-то изменилось. Раньше все серые дела поддерживали острые ощущения, и он возомнил, что умнее случайности. Теперь стало ясно: случайность просто пока не происходила.

Призрак после этой истории не стал ни добрее, ни язвительнее. Просто сделался суше. Иногда молчал там, где раньше влез бы с комментарием. Иной раз, наоборот, бросал короткую реплику так точно, что Вова злился уже не на неё,