защищены, слишком мало связаны с местной почвой. А вот те, кто родился здесь, кто дышал этими эссенциями с детства, кто пил воду из колодцев, ел овощи с этих огородов и спал в домах, оплетённых тончайшими нитями влияния, получат отдачу. Если просто расколоть центр, выжечь руны и оборвать подавляющий поток, внутренний маятник качнётся в обратную сторону. Всё, что годами гасилось и сглаживалось, полезет наружу разом. Раздражение, старые обиды и страхи. Зависть.

Даже такой вариант был лучше, чем жизнь под контролем, но «лучше» не значит «идеальный».

Я достал бумагу, угольный карандаш и начал переписывать схему каналов. Не всю, на это ушли бы месяцы, но достаточно, чтобы понять направления основных потоков.

Через час выяснил, что ломать нужно не силой, а точечно. Сначала убрать главную подавляющую связку. Потом изменить состав эссенций, чтобы растения, которые не получится сразу уничтожить, перестали выдавать прежний «покой» и начали распадаться на более нейтральную основу. Затем убить часть корневых узлов, особенно тех, что шли к моему дому и старым колодцам. После этого уже можно будет дробить стены, не боясь, что накопленная дрянь рванёт по деревне одной волной.

Можно попробовать.

Слово «попробовать» мне не нравилось, веяло от него неуверенностью, стыдной для настоящего зельевара, но другого варианта у меня не было.

К полудню я вернулся домой, заперся в мастерской и начал варить.

Фаэлина не мешала. Она вошла один раз, посмотрела на разложенные травы, минералы, флаконы с едкой основой, на защитные перчатки, которые я достал из дальнего ящика, и ничего не сказала, только поставила на край стола кружку крепкого отвара, положила рядом лепёшку с мясом и ушла, тихо закрыв дверь.

Гуля, судя по возмущенным возгласам, рвалась посмотреть, но до мастерской её не пустили.

Составов получилось три.

Первый должен был связать остаточные споры и духовную пыльцу, не давая им резко подняться в воздух. Второй — изменить влажную проводящую среду в каналах, чтобы сеть перестала передавать прежний сигнал. Третий был для духовных растений, и он должен был заставить их постепенно засохнуть (на случай, если при грубом уничтожении всех растений разом они успеют выбросить в воздух какую-нибудь дрянь.

К оврагу я вернулся ближе к вечеру. Спустился вниз, расставил флаконы в нужном порядке, проверил защитные пластины и остановил работу центральной печати.

На стенах дрогнули руны. В каналах зашевелились корни. Где-то глубоко, за пределами сферы внимания, прошёл слабый поток духовной энергии.

— Ну что, начнём помаленьку…

Аккуратно не вышло.

Первый состав ушёл в каналы нормально. Второй тоже. Третий, едва коснувшись старой влаги, зашипел, потемнел и побежал в стороны быстрее расчётного, словно сеть корней сама втянула его, приняв за привычную подпитку.

Центральные пластины начали нагреваться. На одной из них проступили руны, которых я раньше не видел, тонкие, почти прозрачные, лежащие в третьем слое, на самой глубине.

Я продолжал работать. Вынул первую центральную пластину. Под ней оказалась полость с накопителем, мутным, желтоватым кристаллом, похожим на кусок застывшего мёда. Я взял его щипцами, положил в свинцовую коробку и защёлкнул крышку. Вторая пластина поддалась хуже, третья попыталась ударить какой-то гадостью, но слабо и медленно.

Я достал кирку. Мэй Лань, окажись она здесь, наверняка обозвала бы меня варваром. Первый удар только выбил пыль из старой кладки. Второй прошёл глубже. На третьем от стены откололся кусок с руной «принятие», и в комнате запахло сладкой прелой травой. Я ударил снова. Потом ещё. Кирка входила в каналы, ломала направляющие, дробила линии, сбивала минеральный налёт вместе с древними знаками.

Я бил по тем местам, где второй слой соединялся с третьим. Бил по узлам, ведущим к моему дому. К полуночи от изящной работы древнего мастера осталась искалеченная круглая комната с разбитыми стенами, вывороченными пластинами и лужами алхимической дряни в каналах.

Я сидел у колонны, тяжело дыша, и сочувствовал жителям деревни.

Эта ночь в Равнинной пройдет тяжело. Я представлял, что сейчас творится — откат все-таки будет, и не самый слабый. Люди сейчас плохо спали, кто не спал — ссорился, хлопал дверями, высказывал наболевшее и накопившееся за годы улыбок. Даже здесь, за толщей камня, я слышал, как кто-то тихо воет и рыдает.

Несколько раз я поднимался наверх, проверял направление потоков, возвращался вниз и снова заливал составы в каналы.

Домой я пошёл не сразу. Сначала прошёлся по деревне.

Худшего удалось избежать. Сеть не рванула единой волной, не ударила по всем сразу, не заставила всех в деревне перегрызться между собой за одну ночь. Но все равно Равнинная поменялась. Те же дома, те же заборы, те же куры, копающиеся в пыли у дороги, та же старая липа возле колодца. Но в воздухе не было прежнего ватного спокойствия. Люди разговаривали громче, резче.

У дома Хорта его старший сын впервые на моей памяти открыто спорил с отцом. Не бурчал себе под нос, не отводил глаза, не соглашался, а стоял посреди двора, красный, злой, с дрожащими руками, и говорил, что не хочет всю жизнь давить виноград, пить кислую медовуху и ждать, когда старик соизволит передать ему хоть какую-то часть хозяйства, хочет свой дом построить.

Хорт слушал его растерянно, глядя, будто на незнакомца.

У колодца старуха Марфа, которая обычно улыбалась беззубо и называла всех «голубчиками», требовала от старосты вернуть старый долг. Не попросила, не намекнула, не вспомнила между делом, а именно требовала, громко, со злостью, перечисляя, сколько мешков зерна её покойный муж отдал деревне в голодный год.

Возле одного дома плакала молодая женщина. Две соседки пытались её утешить, но сами выглядели так, будто не знали, что делать с чужой болью, которую вчера ещё можно было залить тёплым молоком, травяным отваром и словами «ничего, милая, жизнь такая». Сегодня эти слова не работали.

То, что раньше выглядело мирной деревенькой, бурлило. Под поверхностью этого тихого омута поднимались старые склоки, обиды, унижения, несправедливости, случайно проглоченные слова и намеренно забытые грехи.

На меня тоже смотрели уже не так приязненно. В их взглядах появилась осторожность, подозрение и страх.

К старосте я пришёл чуть позже, когда возле его дома уже стало тише. Дверь открыла его жена и, увидев меня, молча отступила, пропуская внутрь, и быстро скрылась в дальней комнате. За занавеской мелькнули лица домочадцев: испуганные, любопытные, настороженные.

Староста вышел из горницы, пригладил волосы, зачем-то поправил пояс и поклонился. Не по-деревенски кивнул, как сосед соседу, а с той осторожной уважительностью, которую простые люди используют перед теми, кто может одним словом испортить им жизнь.

— Господин