хозяйство, требующее кормёжки, защиты, учёта, отдельных настоев и постоянного присмотра. Бросать это дело на половине пути я не собирался, потому что, если уж я взялся за работу, то надо хотя бы довести её до приличного промежуточного результата. Сам заниматься зверями в ближайшие недели я тоже не собирался, зато Гуля горела этим делом так, будто всю жизнь только и ждала, когда ей дадут клетки, кормовые смеси и пару духовных зверьков.

В итоге я собирал нужные припасы, зелья, кормовые смеси и вместе с девчонкой телепортировался к клеткам, где Гуля с серьёзностью опытного управляющего проверяла замки, подстилки и состояние каждого зверя. Она относилась к этому делу куда серьёзнее, чем большинство известных мне людей относилось к любому из своих маленьких хобби (включая тех, кто был готов испортить ученику жизнь за криво переписанную строку трактата). И я не хотел ей мешать. Если у ребёнка есть редкий интерес, который не сводится к краже пирожков, подслушиванию взрослых разговоров и попыткам засунуть палец в работающую печать, его надо поддерживать.

Так вот. При сборе припасов выяснилась одна интересная деталь. Маленький, мать его, нюанс.

Последней таблички императора Апелиуса, припасенной для собственного ребенка, не было на месте.

Я прекрасно помнил, что она лежала в мастерской, в отдельной коробке, которую я убрал в столешницу. Тайник, прямо скажем, был так себе. Крайслер, вон, прятал важное в стене так, что я, имея сферу внимания, всё равно не сразу понял, куда смотреть. Моя коробка в столешнице по сравнению с этим была чем-то вроде записки «уважаемый вор, вам лучше начать отсюда», но я не рассчитывал, что у меня в доме вообще кто-то решит что-то красть. Плохих воров должен был отпугнуть мой статус практика, а от хороших воров не спас бы и качественный тайник.

Я замер над открытой столешницей, несколько секунд смотрел в пустое место и чувствовал, как внутри поднимается злость.

— Так… — пробормотал я, чувствуя себя так глупо, как только может человек, заметивший кражу спустя пару-тройку суток. — Однако…

Я бы даже затылок почесал, если бы это чем-то помогло, но непрямой массаж мозга редко приносит пользу. К счастью, в моём распоряжении оставались инструменты чуть серьёзнее.

Сфера внимания, при достаточной концентрации, позволяла ощутить даже мельчайшие следы: неровность пыли, жирный отпечаток пальца на крышке, тончайшую царапину от ногтя, слабый след травяного состава на дереве, крошечную разницу между тем местом, куда человек положил ладонь, и тем, которого он не касался. В обычные дни я не пользовался этим. Когда я входил в мастерскую, обычно пробегался вниманием по особенно ценным экземплярам своей алхимической коллекции и на этом заканчивал.

И именно поэтому я знал, что табличка пропала недавно. Пару раз в неделю я проверял коллекцию, пусть и поверхностно, и последняя такая проверка не показала ничего подозрительного. Табличка была на месте.

Я закрыл глаза, расширил сферу внимания, потом сузил её до коробки, столешницы, внутренней полости и края тайника. Нашёл тридцать семь отпечатков. Тридцать два из них были моими.

Я начал сравнивать чужие отпечатки с теми следами, что оставались на предметах в лаборатории: на банках, ручках, дверце шкафа, краю стола, флаконах, коробах. Я очень старался не думать, что табличку могла взять Фаэлина, но мысли упрямо возвращались к этому. Практик с достаточным уровнем лицедейства, ментальных практик и травничества вполне мог бы заставить древнюю формацию работать на себя, особенно если получил доступ к одному из ключей, заранее знал мои привычки и достаточно долго находился рядом, чтобы не вызывать подозрений. Это была некрасивая, неудобная мысль, но она упрямо лезла обратно каждый раз, когда я пытался её оттолкнуть.

Фаэлина знала дом. Фаэлина могла входить в мастерскую. Фаэлина слишком хорошо понимала мои распорядки, мои слабости. И Фаэлина, если забыть всё остальное, была достаточно умна, чтобы при желании обвести вокруг пальца очень многих.

Я стоял над столом, сравнивал следы, методично отсеивал невозможное, проверял снова, заставлял себя не ускоряться, не перескакивать через выводы и не превращать страх в обвинение. К тому же формация работала давно, а табличка пропала совершенно недавно.

А потом я понял, кому принадлежат следы и пару минут стоял в мастерской у наполовину заполненного сундука, раскачивался с носочка на пятку.

— Самир меня убьёт, — пробормотал я.

Отпечатки принадлежали не Фаэлине, а Гуле.

Ну как⁈ Как так, блин⁈

Я закрыл глаза и медленно вдохнул через нос, хотя хотелось орать на всю деревню. Но нужно было хотя бы внешне оставаться тем самым благожелательным дядей. Очень сложная задача, потому что к и так не слишком желаемому переезду неожиданно добавилась сцена с древним артефактом и маленькой девочкой, случайно вставшей на путь к власти над живыми существами.

Гуля, ну как, блин, так⁈

Девочка с уникальным даром, к которой тянутся животные. Барсук, хищник, который в природе охотится наравне с койотами, а иногда и в компании с ними, сам подошёл к ней и едва ли не сразу начал лизать ладони. Чудо невероятное, потрясающий талант, редкая связь с духовными зверями, прямо подарок мира бедной девочке, которая наконец-то нашла своё призвание! А секрет секрета (да простит меня кто-нибудь за тавтологию), на самом деле прост. Нужно собрать в одном месте табличку императора Апелиуса, древний артефакт, предлагающий бонусы, извращающие человека властью, одного невероятно невнимательного дядю и стрекозу с шилом в попе, заинтересованную в выведении новых пород духовных зверей.

Вуаля! Повелитель животных готов!

Я ещё раз проверил отпечатки. Следы на крышке коробки совпадали со следами на маленькой деревянной мерке, которую Гуля использовала для кормовой смеси. Совпадали со следами на ручке шкафа, куда она лазила за сушёными ягодами и с отпечатками на глиняной плошке, которую племянница вчера держала обеими руками.

Я открыл глаза. Злость никуда не делась, но теперь к ней примешалась злость на себя, разочарование в племяннице и забота о ней же.

Племянница не могла понимать, что она взяла. Табличка Апелиуса была не той вещью, которую достаточно схватить, чтобы тут же вырасти в маленького тирана. Она не заставляла человека делать что-то против воли, не вцеплялась в разум грубой хваткой, не шептала «иди и покоряй мир». Она лишь предлагала возможности. Подталкивала к развитию и усиливала то, что уже было внутри. Возможно, внутри девочки дремало желание быть нужной, сильной, особенной. Кто знает, какой «бонус» даст такой девочке табличка, чем именно искусит?

Я отложил флакон, закрыл сундук и вышел из мастерской.

Племянница как раз играла с барсуком, пытаясь обучить его, чтобы он