барку для обратного пути. Тотчас мы приказали ее оснастить и к вечеру отплыли. Ночью я почти не спал и слышал крики нескольких тысяч летящих, как я полагал, журавлей. На следующее утро я увидел, что птицы не летели, а спокойно сидели на песчаном острове в реке.

К полудню несколько сотен этих обыкновенно столь хитрых птиц подпустило к себе подплывающее судно так близко, что я не мог удержаться, чтобы не выстрелить в их стаи из своей винтовки, хотя для этого несколько человек должны были приподнять меня. Выстрел был удачен — убил две штуки. Мне их принесли, я держал в руках редкую Grus virgo. До сих пор эта птица никогда мне не попадалась.

Я радовался в отношениях орнитологическом и эстетическом, что добыл эту птицу, и у меня пробудилось желание убить еще нескольких журавлей. Случай к этому представился скоро; тогда эстет ушел на второй план и уступил свои права коллекционеру. К сожалению, занятие последнего почти всегда соединено с убийством. К вечеру мы проезжали около большого острова и видели на нем множество сидящих журавлей. Я остановил барку у нижнего конца острова и, несмотря на свою лихорадку, решился устроить ночную охоту. Бодрость духа преодолела телесную слабость. В продолжение нескольких недель я не в состоянии был оставить свою постель, сегодня же мог отправиться на охоту.

В ночной темноте нам удалось убить нескольких журавлей. В следующие дни я повторил этот маневр, и охота была постоянно удачна. Только всякий раз после этой ночной охоты я чувствовал себя все хуже и потому вскоре принужден был прекратить ее. Значит, дух не имел столько силы, чтоб выдержать могущество приступа лихорадки.

26 октября мы причалили к Хартуму. Лихорадка так ослабила меня, что я едва дошел до нашей квартиры. Доктор, взглянув на меня, просто испугался. После полудня у меня опять были сильные приступы лихорадки.

Меня посещают европейцы Пеннэ, Контарини и Грабо, чтобы выразить свое сочувствие. Грабо и Контарини рассказывали мне о многих насильственных мерах паши. Во-первых, он велел оставить службу аптекарю, и, по их мнению, конечно, без всякого повода, но в действительности потому, что Грабо оказался виновным в подлогах. Старый плут Лумелло хотел продать невольницу, а паша дал ей отпускную. Итальянец на это немало злится. Сыплющиеся на пашу проклятия европейцев не находят, однако, во мне сочувствия, потому что я не могу не оправдать энергичных мероприятий этого губернатора.

Нашему доктору не особенно приятно в Хартуме. Он знает и с отвращением смотрит на беспорядочность хозяйства европейцев и развращенность большинства из них. Он ничего сильнее не желает, как уехать отсюда. Мы строим планы для новой поездки на Голубой Нил. В этом нам препятствуют лишь моя болезнь и недостаток в деньгах.

Абас-паша сослал сюда трех арабов. Эти люди воспитывались в Европе, но только один из них приобрел там научные знания и стал образованным и деликатным человеком. Второй же во всех отношениях ничтожное явление. Третий из них, Баюм-эффенди, несмотря на двенадцатилетнее пребывание во Франции, остался феллахом. Он соединяет в себе все недостатки простолюдина — араба и француза. Кроме них сюда приехал еще необразованный француз, истый gamin de Paris[76] по имени Эдуард Легран. Конечно, он избрал для своего временного жительства дом Пеннэ.

Несколько недель назад Никола Уливи возвратился из своего путешествия в Кордофан. Кроме многих невольниц и довольно большого количества арабской камеди он привез еще оттуда в высшей степени удивительный плод. Формой и величиной он походит на миндалину: скорлупа черновато-серая, а ядро белое. Когда его только положишь в рот, то вкус у него чрезвычайно неприятно горьковатый, но стоит взять глоток воды, как он превращается в чисто сахарно-сладкий вкус. Этот плод из Такхале.

14 октября. Торговая экспедиция покинула Хартум. Она ежегодно отправляется на Белый Нил правительством и богатыми купцами. Теперь она отправилась под управлением плута Никола Уливи. Благодаря распорядительности господина нашего шефа мы принуждены были видеть, как она отплывает без нас, провожаемая бесчисленными выстрелами, несмотря на наше безграничное желание присоединиться к ней.

Главная цель этой чисто меркантильной экспедиции — обмен слоновой кости и рабов на стеклянные бусы (зукхзукх, или зукзук). Обыкновенно из этого путешествия привозят в Хартум оружие, утварь и другие вещи, замечательные в этнографическом отношении. При постоянных попутных ветрах корабли быстро достигают 6 или 5° с. ш. и через три-четыре месяца возвращаются, нагруженные слоновою костью, тамариндовыми лепешками, черным деревом, медом и другим товаром. Прибыль и выручка от этой поездки довольно значительны. Лишь с установлением консульства европейцы получили возможность принимать участие в экспедиции без всяких ограничений.

10 ноября. Уже несколько дней, как я в состоянии выходить. Третьего дня мы предприняли маленькую прогулку на Рас-эль-Хартум, или соединительный пункт обеих рек. По дороге мы указывали нашей прислуге на норы самого большого навозного жука (Copris isidis), какой только встречается в Восточном Судане.

Этот год очень урожайный. В хорошо орошенных садах четыре раза жали пшеницу. Финиковые пальмы цвели во второй раз и снова принесли плоды.

Наше положение становилось все бедственнее. Из Европы мы не получали ни писем, ни векселей. Все мои старания занять в Хартуме денег оказались безуспешными. Под конец я был вынужден обратиться к Никола Уливи перед его отъездом на Белый Нил. Я послал к нему Контарини для переговоров и был немало удивлен, услышав, что Никола даст мне незначительную сумму. Я отправился в его диван со своим верным Али-ара. Никола принял меня весьма приветливо.

«Вы желаете получить от меня денег, многоуважаемый господин; я с удовольствием исполню ваше желание. Но я купец, и потому вы удивитесь, если я могу дать взаймы лишь с процентами. Потом я полагаю, что вам будет полезно взять мою барку для вашего путешествия. Я ее отдам вам за 7 тысяч пиастров в месяц. А сколько пиастров вам нужно?»

Я объявил, что мне нужна сумма в 3 тысячи пиастров, и Никола потребовал 5 процентов в месяц. К этому присоединилась барка, на которую был лишь намек, но я знал, что было необходимо нанять ее, несмотря на то что цена ее была на 60 процентов дороже ее стоимости. Внутри меня так и кипела досада, но мне казалось, что не оставалось другого средства для получения денег; поэтому я позволил обмануть себя, обещая за барку 1200 пиастров, или 80 прусских талеров, и, кроме этого, на всю сумму (в последнюю включаются 2 тысячи пиастров за наем барки) 60 процентов росту. Выручка Никола была в 280 талеров.