падающего дождя снова пробуждает их к весенним радостям и к весенней жизни. И с этой радостной картины я начну свое описание, хотя и трудно передать всю ее прелесть.

Мы вступаем с берега на поляну девственного леса, откуда доносится до нас непрерывный, смутный хор голосов и веет бальзамическим благоуханием. Едва мы успели сделать несколько шагов, как уже со всех сторон окружены величественной картиной. Все вокруг нас утопает в роскоши и изобилии. Глаз не знает, к чему обратиться; ухо тщетно пытается разобрать что-нибудь в бесконечном хаосе звуков; нога колеблется при каждом шаге. Растения и птицы развертывают перед нами все свое непостижимое великолепие.

Усыпанные цветами верхушки мимоз одеты еще покровом из вьющихся растений; лианы с роскошными цветами перекидываются от одного дерева к другому, завладевают большею частью леса, перевивают ветви и корни, верхушки деревьев и кустарники, так что все сливается в одно непроницаемое для взора целое, среди которого все живет и копошится, прельщая сердце любителя природы. Цветы, которые могли бы украсить лучшие наши сады, растут здесь в диком состоянии. Одних ползучих растений насчитывают больше десяти видов. Между вьющимися растениями одни поражают нас своими цветами, другие — плодами. На некоторых находят карминово-красный плод, похожий на огурец и называемый туземцами «таммр эль аабид» (плод рабов); на других растут крупные ягоды цвета киновари и по форме похожие на сердце, составляющие лакомое кушанье птиц. В иных местах по деревьям вьются исполинские бобы с красивыми цветами, с мясистыми стручками длиной в один фут и с тяжелыми зернами. Суданцы употребляют их только как корм для скота; но я не сомневаюсь, что они могли бы служить хорошим овощем.

Творческая сила природы распространяет свое действие даже на листья и прицепки. Первые не только отличаются всеми оттенками от темно-зеленого до темно-красного, но и представляют самые разнообразные формы; прицепки иногда гладкие, иногда покрыты тонкими шипами и в поперечном разрезе представляют иногда сложные геометрические фигуры. Многие из деревьев, кустарников и других растений, в особенности же мимозы, распространяют бальзамическое благоухание. То, что в Германии созревает в течение месяца, здесь развертывается роскошно в течение одной недели.

Но удивительная растительность поражает нас не только на высоте, но и внизу у самой земли; трава, покрывающая землю, достигает нередко 4 футов вышины и чрезвычайно затрудняет всякое движение; когда же к ней присоединяются ползучие растения и мелкие кустарники, то ходить становится почти совершенно невозможно. На протяжении целых миль лес бывает неприступен. Каждый вид трав, каждое дерево, почти что каждое ползучее растение снабжены шипами или колючками. Из всех растений травы самые неприятные; между прочим, там находится известный нам асканит, шипы которого вцепляются в платье и кожу каждого, кто пытается проникнуть в лес; другой подобный же вид арабы называют эссеик и ненавидят почти более первого. Его колосья очень крепко пристают к полотняной одежде, и их нельзя отодрать от нее ни в сухом состоянии, ни при мытье. Третий вид травы, тарбэ арабов, производит такие твердые семенные коробочки, что они разрезают обувь, вследствие чего крайне несносны для путешественника. Сюда присоединяются еще кустарники с шипами всякой величины и всякого рода, начиная от шипов мимоз длиной в 3 или 4 дюйма до маленьких изогнутых шипов набака или теряющего листья весной харази. В чащу леса можно проникнуть, не иначе как запасшись большими непромокаемыми сапогами; но при томительном зное эти последние становятся тяжелым грузом и не годятся для употребления в тех местах, где кустарники, чертополох и травы, сплотившись как бы в одну колючую ткань, останавливают всякое движение.

Несмотря на все это, попытаемся снова проникнуть в самую глубь леса. Там открывается перед нами совершенно новый мир; изумлению нашему нет конца. Взор беспокойно переходит с одного предмета на другой; станем ли мы следить глазами за птицей, украшенной яркими перьями, или остановим наш взор на душистых цветах, на грациозной антилопе, на земляной белке, золотистом жуке или на пестрой бабочке? Мы не в состоянии в один раз охватить все прекрасное, великолепное, что представляется нашему взору. Мы изумлены и восхищены поразительными формами и прелестью красок, которыми Творец наделил здесь все свои создания. Обитатели леса довершают всю его прелесть.

Кто может не испытывать живейшего удовольствия, видя, как блестящий дрозд (Lamprotornis), стально-синие перья которого отливают на солнце всевозможными цветами, перепрыгивает с ветки на ветку? Кто может следить равнодушно за полетом райской вдовушки (Vidua paradisea), когда она с трудом тянет по воздуху свой красивый, кажется, слишком огромный в сравнении с телом хвост?

Здесь слышатся самые разнообразные голоса и звуки. Начиная от смелого когтистого орла до блестящей, как смарагд, пчелки, все жужжит и чирикает, поет и щелкает во всех ветвях. Уже издали блестит из самой густой чащи ярко-карминово-красная грудь пурпурного сорокопута (Lanius erythrogaster); его замечательный призывный крик возбуждает внимание наблюдателя; он состоит из чистого, мелодического свиста, напоминающего свист иволги, за которым следует громкий, в высшей степени немелодичный скрип.

Мы тихонько подкрадываемся к птице и внезапно замечаем, что свист раздается с одной, а скрип — с другой стороны: самец и самка соединили свои голоса в один непрерывный, призывный крик. Сперва самец начинает свой свист, похожий на звуки флейты, а внимательная самка заканчивает дуэт своеобразным скрипом[78].

Высоко над землею, на верхушках больших деревьев, мы замечаем птицу-носорога (Tokus erythrorhynchus), которая во все стороны выкрикивает свою призывную песнь, как бы сзывая веселых гостей. Помогая себе забавными, как бы насильственными движениями верхней части туловища, она медленно начинает свое выкрикивание, состоящее из одного тона, но так разгорячается еще до конца песни, что уже не в состоянии следить головой за голосом, тогда как вначале при каждом возгласе низко кивала головой. Совершенно таким же образом звучит воркование миловидного земляного голубя, тоже, вероятно, высматривающего себе подругу. Мало в лесу певцов, а много крикунов, но громче всего остального раздается визг попугаев в лиственно-зеленой одежде.

Время от времени слышится особое завывание, производимое одним попадающимся здесь видом обезьян. Длиннохвостая мартышка (Cerkopithecus griseoviridis) несется смелыми прыжками по самым высоким ветвям стремящихся к небу деревьев; старый самец, изведавший все случайности жизни обезьян, опытный и хитрый, ведет потешно прыгающее стадо и время от времени сзывает громким возгласом. Дятлы барабанят; жужжат и стрекочут тысячи насекомых; змеи и ящерицы шелестят чешуей, и над всем этим шумят деревья.

Каждый шаг открывает перед нашим взором какое-нибудь новое чудо. Лишь немногие деревья представляют дупла, в которых птицы могли бы устраивать свои гнезда, и потому всеблагой