И лес впереди взорвался огнем. На сотню метров вперед и в стороны вспыхнуло все, что могло гореть: стволы, ветви, молодая поросль. Наверное, даже прошлогодняя сухая трава под снегом. Маны вышло столько, что Основа содрогнулась, и даже я невольно отступил на полшага, а Аскольд попятился, закрывая лицо рукавом.

Жар длился секунды три — а потом Белозерский взмахнул рукой, сжимая пальцы в кулак — и пламя погасло. Разом, будто кто-то опустил крышку на гигантскую жаровню. Осталось только потрескивание, запах горелой хвои и медленно оседающий в воздухе пепел.

— И… как это называется? — осторожно поинтеровался я.

— Инферно. Заграничное слово, но ему подходит. — Белозерский оглядел обугленную просеку и повернулся ко мне. — Желаете попробовать?

— Нет уж, хватит и теории. Иначе мы не оставим от леса ничего, кроме углей.

Белозерский усмехнулся. Контроль, с которым он разжег и погасил Инферно, впечатлял не меньше самого заклинания — тут горело все в радиусе ста метров, а деревья за этой чертой не получили ни единой подпалины.

— Так что самое время поговорить… О другом деле. — Я посмотрел на сумку у него на боку. — Вы привезли?

Улыбка сошла с лица Белозерского. Он огляделся по сторонам — машинально, как человек, который собирается достать из кармана что-то ценное. Покосился на Аскольда, нахмурился, едва слышно выдохнул через нос.

И только потом расстегнул сумку и достал то, за чем мы приехали.

Видимо, раньше жив-камень прикрывали какие-то чары — его магия обрушилась на меня, как бурная река, затапливая все вокруг. Кристалл был размером с кулак — и не мой, а Горчаковский, заметно больше любого из тех, что я видел прежде. Мана текла от него волнами, и я почувствовал, как Основа откликнулась — потянулась к камню, как растение тянется к солнцу.

— Вы не представляете, каких трудов мне стоило его раздобыть, — тихо сказал Белозерский. И голос его вдруг зазвучал устало — пожалуй, впервые за весь разговор. — Вы должны поклясться, что вернете, как только все закончится.

— Разумеется. Слово аристократа. — Я принял камень — осторожно, обеими руками. — Верну, как только мы со всем этим разберемся. А если проиграем — он уже не понадобится ни мне, ни вам.

Белозерский поморщился — такая перспектива его светлость явно не устраивала. И какое-то время мы молчали — я убирал камень во внутренний карман тулупа, он застегивал опустевшую сумку, а Аскольд… Аскольд просто стоял, с задумчивым видом изучая упакованные в галоши носки собственных валенок. Если у него и остались вопросы, то уж точно не про то, чего ради мы отправились так далеко без охраны и на ржавом пикапе.

Такими планами не делятся — даже со своими.

— Боюсь, нас ждут великие потрясения, друзья мои, — со вздохом проговорил Белозерский. Негромко, будто размышлял вслух, а не вел беседу. — Каких империя не видела уже почти полвека — с самой войны с немцами. И так уж вышло что именно вы, Игорь Данилович, окажетесь тем молотом, что первым ударит по наковальне. В Москве неспокойно, однако судьба отечества решится здесь, на Пограничье.

— Не буду даже спрашивать, что сейчас творится в столичном закулисье. — Я покачал головой. — Но приму любую помощь.

— Боюсь, больше помочь я ничем не смогу. — Белозерский достал перчатки из кармана шинели. — Денег и оружия у вас теперь достаточно, а мои люди понадобятся в другом месте, когда придет время. Не стану посвящать вас в детали, но это не просто очередная грызня между столичными родами. Если проиграем — нас назовут мятежниками.

Белозерский произнес это спокойно. Как человек, который давно все обдумал, принял решение — и точно также готов был принять и любые последствия, какими бы они ни оказались. Не знаю, что там насчет сражений в Тайге, но опыта придворных баталий у него наверняка накопилось столько, что его сиятельство, как и положено умелому игроку, знал цену ставкам.

И вполне мог заранее догадаться, какая сыграет.

— Какие сложности, — Я позволил себе усмехнуться. — К счастью, у нас тут все куда проще. Я или прикончу Годунова, или погибну сам.

— Ценю вашу отвагу, друг мой, но будьте осторожны. — Белозерский посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на тревогу. — Попробуете напасть — закон будет на стороне Годунова. И даже император будет вынужден подчиниться. Вас могут лишить титула — или даже казнить.

— Понимаю, ваша светлость, — кивнул я. — И только поэтому готов подождать, хоть терпение и не входит в число моих добродетелей. Но если Годунов даст мне повод… малейший повод! — Я поднял руку и сжал пальцы в кулак. — Я его уничтожу.

Глава 19

— А как по мне — пусть лучше бы и дальше морозило. — Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. — Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как-то.

И ведь действительно — неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку — с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды — а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.

Весна — или ее авангард — ударила с юга, и за каких-то три-четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.

Даже воздух изменился — из по-зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые

то тут, то там торчали из сугробов.

Середина февраля. Для Пограничья — слишком уж рано.

И дело даже не в погоде. Мороз отступил — и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким-то образом держала не только снег, но и людскую злобу — а теперь отпустила. Что-то назревало. Я пока не мог понять — что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…

В общем —