Все это мало походило на вассальную клятву — для нее деревенский староста не вышел ни титулом, ни происхождением. И даже гриднем не был, так что на присягу его сбивчивая и горячая речь тоже не тянула… Зато по факту именно ей и оказалась. Всего несколько слов значили куда больше, чем поклоны и подобострастие.

Орехов вполне мог выдать годуновской шушере все, что знал о дружине и укреплениях в Гатчине — а знал он, вероятно, немало. Однако выбрал рассказать мне.

— Ну, убедительно. — Я улыбнулся и указал взглядом на машину вдалеке. — Ладно, Степан, давай-ка прокатимся. Покажешь, где там эти твои… провокаторы.

* * *

Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же — чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.

Внедорожник мы оставили за пару улиц — в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась — но и не без лишнего шума.

— Вот там они, ваше сиятельство. — Орехов вытянул руку вперед. — А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…

Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного — разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день-два.

— Давай-ка на задний двор. — Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. — Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.

Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.

Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое — больше мы брать не стали.

Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой — густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.

— Мать… — выдохнул он, вытыращившись. — Да откуда ж ты тут?..

Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть — не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.

Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.

— Ну, вот тебе и секретная операция, — вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: — Всем лежать! Мордой в пол — или спалю!

В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе — карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком-то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра — поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.

Первого я свалил подножкой, прежде чем тот успел добежать до окна. Второго снес Сокол. Просто ткнул в живот прикладом штуцера — молча, без замаха. Двоих скрутили гридни, повалив на пол и прижав коленями. Но пятый — чернявый и жилистый — скользнул мимо печки, метнулся к задней двери и выскочил в сарай. Я рванул следом, но с улицы услышал не топот, а возню и короткий вскрик.

Когда я вышел на задний двор, Аскольд уже сидел верхом на беглеце, вдавив того лицом в сугроб и заламывая руки за спину. Чернявый дергался, но без толку — парень держал крепко.

— Славно. — Я развернулся. — Давайте сюда остальных.

Их вывели через пару минут. Уже связанных, помятых, кто-то даже с разбитой физиономией — Сокол с гриднями работали без особых церемоний. Выстроили в ряд у забора пятерых, а потом вытащили и того, которого я уложил в сенях. После купания в снегу он кое-как пришел в себя, но стоял нетвердо, держась за челюсть и бросая на меня мутные взгляды.

Гридни. Тут Орехов не ошибся. Молодые, крепкие, стриженые — и руки такие, какие бывают у тех, кто привык к оружию, а не к плугу. Впрочем, один в общую картину все-таки не вписывался: худощавый, сутулый, лет сорока с небольшим, с бегающими мелкими глазками, которые метались от меня к Соколу, от Сокола к гридням и обратно. Он даже стоял чуть поодаль от остальных — видимо, сказывалась привычка работать в одиночку.

Наверняка старший в группе. То ли из егерей, то ли охотник, единственный настоящий разведчик, а остальные — так…

— Шпионы, значит. — Я развернулся к Соколу. — Плохо работаете, господин фельдфебель. Как так вышло, что у тебя по селу неделю бродят мутные личности, а ты узнаешь последним — и не от своих людей, а от старосты?

— Виноват, ваше сиятельство. — Сокол вздохнул и опустил голову. — Исправлюсь.

— Исправляйся. Патрули удвоить. Пустые избы проверить — все до единой. Всех пришлых — на карандаш. Отвечаешь лично. — Я для пущей убедительности даже погрозил пальцем. — Понял?

— Так точно.

Один из гридней кашлянул.

— Ваше сиятельство… а с этими-то что делать?

— Повесить, — буркнул Аскольд. — И дело с концом. Чтобы другим неповадно было.

— Какой кровожадный юноша. — Я усмехнулся. — Должен сказать, мысль неплохая. И даже вполне разумная, но раз уж его сиятельство Федор Борисович столь любезно решил предоставить нам своих людей для допроса — глупо будет не воспользоваться такой возможностью. — Я посмотрел на худощавого с крысиными глазками, и тот отвел взгляд. — Грузите их в машину. И везите в Гром-камень — дома с ними потолкуем.

— А вы куда, Игорь Данилович? — Аскольд стряхнул снег с колен. — Здесь