— Нет, — вздохнул я. — Загляну к твоему отцу. Хочу узнать, как у него дела с Руевитом. Боюсь, волот понадобится нам куда раньше, чем я думал.

Глава 20

К Ижоре я подъезжал с нехорошим предчувствием. И было с чего: раз уж люди Годунова сумели пробраться в Гатчину и неделю шастать по селу, не привлекая внимания, они наверняка уже давно расползлись по всему Пограничью. Его сиятельство вполне мог позволить себе выделить средства не только на бойцов, но и на полноценную разведку — раз уж они с Зубовы лишились алтаря в Гатчине.

В Отрадном хватало людей и глаз — там чужаков вычислят быстро. Но Ижора — другое дело. Ее от Елизаветино отделял кусок вотчины, который крепко держал Сокол — и все же этого недостаточно. Горчаков набрал три десятка бойцов, и, как и всегда, решил положиться на таких же простых вояк, как он сам. Силы и отваги им не занимать, но чтобы выслеживать и ловить шпионов нужно уметь не только махать клинком и стрелять из арбалета или штуцера.

И если по вотчине бродят годуновские — старика нужно предупредить.

Дорога от Гатчины заняла чуть больше часа. Кое-где из-под снега на обочинах проступала прошлогодняя трава, а колея раскисла настолько, что машина то и дело проседала в рытвины. Ижора появилась из-за перелеска постепенно: сначала одинокий хутор с покосившимся коровником, потом дома вдоль дороги, заборы и дымки из труб. Село выглядело мирно, по-зимнему сонно, и ничто здесь не напоминало о том, что в над всеми нами уже давно зависла дубина жадности и злобы столичных князей. Может, эта тишина сейчас и тревожила больше всего — слишком уж безмятежной казалась вотчина Горчакова.

Безмятежной — и беззащитной от шпионов, разведчиков и еще Матерь знает кого.

Господский дом показался за поворотом — двухэтажный, деревянный, с темной крышей и широким крыльцом. Я остановил машину у ограды, заглушил мотор и, выбираясь из-за руля, невольно поднял глаза.

Окно на втором этаже — то самое, где я впервые увидел Елену — было плотно зашторено. Хозяйка то ли отправилась куда-то по своим делам, то ли так и не сменила гнев на милость и даже не собиралась меня поприветствовать.

Если так — ее дело. А у меня сейчас хватает дел и поважнее.

Я уже направился к крыльцу, когда из-за дома вдруг донесся лязг и тяжелый металлический грохот — будто кто-то уронил инструмент на лист железа в кузне. Я метнулся на звук, на ходу зажигая огонь в руках, и обогнул угол.

Но драться, к счастью, оказалось не с кем.

На заднем дворе, между сараем и забором, стоял Руевит. А точнее — двигался, медленно и осторожно переставляя ноги, от которых мерзлая земля вздрагивала при каждом шаге.

Волот Горчакова выглядел уже не таким жалким, как в прошлый раз: новые нагрудные пластины, которые я выковал из кресбулата, поблескивали тусклым серебром на фоне старого железа, а левый наплечник встал на место, как влитой. Правда, всю остальную броню собрали буквально из чего попало: чуть ли не половина доспехов Руевита не так давно была самыми обычными кусками металла, наспех соединенными швами сварки и местами проеденными ржавчиной чуть ли не насквозь. Покрытые темными подтеками сочленения поскрипывали, зато теперь хотя бы работали — четко, без заминки.

Машина ожила, и даже орнамент на поясе — черепа, вплетенные в грубую вязь — грозно поблескивали, будто напоминая случайному зрителю, что перед ним. Древний мастер, создавший волота, не оставил сомнений в том, для чего он предназначен: никакой позолоты, никаких украшений — только смерть.

Я остановился и какое-то время просто смотрел. Когда я видел Руевита в последний раз, он стоял в сарае мертвым железным скелетом — ржавым, изуродованным, с потухшими чарами, которые едва отзывались на прикосновение Дара. Сейчас волот снова шагал. Земля дрожала у него под ногами, и в каждом движении, даже неуклюжем и осторожном, чувствовалась сила, от которой по спине пробегал холодок.

Недобрая сила — как и все, что было связано с именем давно забытого бога войны, которому даже варяги предпочитали не обращаться без крайней надобности.

Чары я почувствовал еще до того, как подошел ближе. Воскресенский подлатал их на совесть, и жив-камень Белозерского мягко пульсировал в груди Руевита, разгоняя энергию по металлическим жилам.

— Доброго дня, Ольгерд Святославович. — Я погасил огонь в руке. — Я думал спросить, как вы поладили с машиной, но, похоже, это уже незачем.

Волот принял хозяина, подчинившись наследнику древних князей, для которых его когда-то и создали. Да разве и могло быть иначе? Это двое полноценно познакомились не так уж давно, но уже казались продолжением друг друга. Почти одним целым.

Из одного материала. Таких людей, как Горчаков, наверняка тоже ковали из стали.

Руевит был куда крупнее Святогора — и казался бы еще выше, если бы хозяин надел шлем. Но старик предпочел обойтись без него, и его голова — седые космы и борода с раздвоенной косицей — казалась крохотной на фоне гигантского металлического тела. Волот двигался медленно, пробуя то одну руку, то другую, и каждое движение сопровождалось скрежетом и лязгом. Но подчинялся — я видел это по тому, как плавно разворачивались плечи и как уверенно огромные ноги находили опору на мерзлой земле.

— Поладали? Как будто. — И без того зычный голос Горчакова загудел эхом под нагрудными пластинами. — Но все же помоги мне вылезти из этой штуковины, Игорь. Негоже встречать гостя в доспехах.

Руевит недовольно щелкнул чем-то внутри, осел, будто ссутулившись — и замер. Чары погасли не сразу: жив-камень еще пульсировал, медленно затухая, когда я подошел сзади и принялся помогать Горчакову выбраться. Пластины на спине держались на честном слове — несколько движений, и старик оказался на земле. Тяжело выдохнул, расправил плечи и покрутился на месте, разминаясь.

— Пойдем в дом, — Горчаков хлопнул меня по спине так, что ребра внутри протестующе заныли. — Выпьем по кружечке меда. Я как раз отыскал в подвале бочонок.

К крыльцу мы шагали без спешки и разговоров. Только снег похрустывал под ногами, и с крыши сарая срывались капли. Тут тоже подтаяло, хоть и не так сильно, как в Гатчине — Ижора стояла под самым боком у Тайги. Из трубы господского дома тянулся дымок, пахло березовыми дровами и чем-то вроде щей — кто-то из прислуги готовил обед.

Горчаков молчал, но молчал по-хорошему —