и возвращение Высика потрясло его даже больше, чем потрясло бы возвращение мертвеца с того света.

Высик подмигнул ему, продолжая курить и не заходя вовнутрь.

Он увидел, как дежурный говорит что-то кому-то внутри здания.

Буквально через минуту во всех окнах, в которых в этот ранний час горел свет, появились лица и прильнули к стеклам.

Это зрелище доставило Высику несказанное удовольствие.

Еще через минуту в дверях появился сам полковник.

— Почему не заходишь? — крикнул он.

— Надышаться не могу! — крикнул в ответ Высик. — Мне такую проверку устроили!

Бросив окурок наконец, он пошел к оперу.

Опер повел Высика за собой, в свой кабинет. В кабинете бумаги лежали грудами и накурено было, хоть топор вешай — похоже, опер работал всю ночь. Возможно, взвешивал и проверял — придет ли и его очередь после ареста Высика.

Опер присел за стол, потер покрасневшие от недосыпа глаза.

— Рассказывай.

— Все из-за этой гадости! — Высик вручил оперу копию доноса.

Опер прочел донос, его лицо скривилось.

— Вот гады!.. — сказал он. — И как же ты выкрутился?

— Проверили все мои дела, два раза допросили — и согласились со мной, что навет ложный, что этот донос состряпали сами бандиты. Дали в итоге оправдательную бумагу…

Высик передал оперу бумагу.

Опер прочел бумагу и глубоко вздохнул.

— Повезло, — сказал он.

Не очень было понятно, кого он имел в виду, — себя или Высика. Осуди Высика — и было пять к одному, что опер загремит вслед за ним: за недосмотр, недогляд, потакание врагу, и т. д. и т. п. Свои правила игры. Если бы он сам разоблачил Высика — другое дело. Но когда разоблачение приходит сверху…

— Поймаю того гада, который донос строчил — в глотку ему эту дрянь запихаю перед тем, как убью! — сказал Высик.

Опер кивнул.

— Его не просто убить надо, а через мясорубку пропустить… А я на твое место уже назначил временно исполняющего обязанности…

— Кого? — поинтересовался Высик.

— Берестова. Как он ни брыкался…

— Берестов — толковый мужик, — одобрил Высик. — Хороший выбор. Я сам оставил бы его своим заместителем.

— Оставляй. А будет на гражданку продолжать проситься, моим гневом пригрози… — Теперь опер улыбался, и видеть улыбку на его всегда строгом лице было очень необычно. — Надо позвонить ему, предупредить, чтобы он при виде тебя в обморок не грохнулся. — Опер снял трубку с телефона, набрал номер. — Берестов? Молодец, что на месте. Недолго ты начальником побыл. Да. Прежний начальник возвращается, сняли с него все обвинения. Через полчаса будет. Но ты не очень радуйся, он тебя своим замом оставляет. Что? Смотри, Берестов, доиграешься, партбилет положишь. Раз сказано тебе: «надо!» — значит, надо. Вот так. — Положив трубку, опер с минуту глядел на Высика, потом сказал ни с того ни с сего: — Кстати, у тебя самого с партвзносами какая-то неразбериха. Неплачены они, что ли. Мне еще два дня назад пожаловались, да я забывал тебе сказать… Ты уж разберись.

— Обязательно разберусь, — заверил Высик.

— Тебя подбросят на моей машине. Сейчас шоферу скажу. — Опер еще раз изучил бумагу, подписанную Кандагаровым. — Надо же, какие люди решали твою судьбу! И что теперь?

— Теперь — банду уничтожать надо. Если буквально в течение недели с ней не будет покончено, меня опять призовут к ответу. И велено, когда разгромим банду, ничего не трогать до приезда экспертов, не ворошить никаких улик. Они сами попытаются определить, кто написал этот донос.

— Ну-ну! — Опер покачал головой, вызвал шофера и приказал ему отвезти Высика.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Молодец, хорошо эти сутки справлялся, — похвалил Высик Берестова. — И порядок навел, я гляжу.

— Да так… — Берестов застенчиво улыбнулся. — Прибрался немного.

Высика встречали и поздравляли все — и Илья, и дежурные милиционеры, и Берестов, разумеется. Высик кратко сообщил им о доносе и о том, что из-за этого доноса его сутки допрашивали.

Ярости его подчиненных не было предела, а Высик заключил:

— Теперь, сами понимаете, уничтожить банду Сеньки Кривого — это для нас дело чести. Когда бандиты доходят до такой наглости, что доносы на милицию строчат, их надо бить и бить, пока в землю не вобьем.

Высик, сидя на стуле, сладко потянулся и сказал Берестову:

— У меня к тебе особый разговор будет.

— О том, почему я должен работать в милиции? — спросил тот.

— Да нет, совсем не об этом. В милиции ты так и так работать будешь. Разговор на более серьезную тему. Но это — попозже, к вечеру. А пока соснуть мне надо. Возьмешь на себя текущие дела? Если что, Илюшка поможет, подскажет…

— Он уже помогал, — сказал Берестов.

— Вот и отлично! Справитесь без меня еще денек?

— Разумеется, справимся.

Берестов вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а Высик, вытащив из ящика подушку и одеяло, устроился на диванчике.

Но перед этим он подошел и поглядел на куклу, которую Берестов, прибравшийся в его кабинете, аккуратно усадил в углу, на полочке за печкой.

— А может, это ты меня спасла? — проговорил Высик. — Нашептала генералам все что нужно? Эх, знали бы они…

Кукла не ответила, и Высик улегся на свой диванчик.

Спал он долго и под конец начал видеть сны. В них вторгался яркий отвратительный свет, столько часов преследовавший его в камере. В сновидениях свет сделался еще ярче, еще ослепительнее, еще отвратительнее. Его вспышка, стиравшая все вокруг как ластиком с листа бумаги, настигала Высика в тот момент, когда он стоял в «рюмочной-закусочной», и Буравников снимал сургучную печать с бутылки. Кукла таращилась, врывался этот свет, в нем таяли и стены, и Буравников, и кукла, и стойка, и стакан на ней. Высик беззвучно открывал рот, пытаясь что-то крикнуть Буравникову, и понимал, что уже не крикнет, не успеет, потому что рот его тоже начинал исчезать, Высик его не чувствовал, не чувствовал ни языка, ни гортани, ни голосовых связок, как не чувствовал уже своих рук и ног, в последний момент замечая, что и они исчезли, что остаток его тела каким-то чудом висит в воздухе, а сейчас и он исчезнет, исчезнет совсем, и не будет даже тени, отпечатанной на стене…

Тут возвращалась блаженная тьма, а потом этот короткий сон повторялся вновь и вновь.

В пятый или шестой раз исчезнув в лавине света, Высик проснулся.

За окном уже были сумерки, и это был первый день синих и ясных, совсем весенних сумерек. Или Высику так казалось…

По-настоящему хотелось есть. После стакана чая у генерала Высик, когда приехал к себе и подчиненные радостно его встретили, выпил еще кружку,