— Да, конечно, — сказал Высик, опустившись на стул.

Весь спектакль был ему предельно ясен, и генерал, конечно, знал, что Высик понимает: не было никакой «случайной накладки». Но продолжал изображать дружелюбие.

— Чего тебе хочется?

— Чаю, — сказал Высик. — Крепкого чаю. И папиросу.

Высик был так измотан, что чувствовал себя полуавтоматом.

Он дошел до предела, за которым начинается состояние, когда человек не в силах сопротивляться допросам и машинально отвечает правду. Но внешне по Высику сказать этого было нельзя. Он держался, собрав всю свою волю в кулак.

Генерал повернулся к конвойным:

— Слышали? Живо, чаю ему, покрепче, и потом оставить нас одних! — И пододвинул Высику коробку папирос: — Кури!

Высик взял папиросу, но закуривать пока не стал. Курить хотелось до жути, до одурения, но в горле пересохло настолько, что ему было понятно: первая затяжка сейчас удовольствия не доставит, лишь обдерет горло и откликнется во рту едкой горечью. Он закурил только после того, как сделал три-четыре глотка крепкого чая, который ему принесли, и не с колотым сахаром, а с рафинадом, с настоящим рафинадом. Высик положил аж пять кусочков на стакан, так что черный и ядреный как деготь чай сделался одновременно и очень терпким, и очень сладким.

От горячего сладкого чая и первой почти за сутки затяжки Высик поплыл почище, чем от стакана водки. На миг ему почудилось, что сейчас у него закроются глаза, и он свалится со стула. Пришлось опять усилием воли брать себя в руки.

— Не надумал рассказать мне что-нибудь еще? — спросил его генерал.

— Вроде нет, — ответил Высик.

— Что ж, давай снова разбираться по порядку. — Генерал открыл одну из папок, лежавших на столе. — Вот, эпизод двадцать третьего марта, когда ты письменно обратился в вышестоящие органы, чтобы суммы на материальное поощрение добровольных помощников милиции доверили тебе лично в руки, и ты сам решал бы, как их распределять. Прикарманить казенные деньги решил?

— Нет, — ответил Высик. — Там же все сказано, в моем заявлении. Погиб наш… гм… добровольный помощник, Елизаров Василий Юрьевич, опознавший двух бандитов в ресторане. Бандиты, видно, как-то выделили его среди других посетителей, потому что когда он пошел позвонить, — а телефон расположен в закутке за гардеробом — они встали и двинулись за ним. Потом Елизарова нашли зарезанным. По всей видимости, его обхватили сзади, зажав рот, — и ножом по горлу. До этого Елизаров, знавший нескольких членов банды в лицо и согласившийся нам помогать, уже три дня бродил вечерами по злачным местам, чтобы отзвонить мне, как только кого-нибудь увидит Телефонная трубка так и была снята, болталась у пола, когда его нашли. Естественно, в лицо ту пару запомнили и официантки, и некоторые посетители, но что толку, если в людных местах они больше не появятся?

— По-твоему, это была не просто неосторожность Елизарова?

Высик покачал головой.

— Все может быть, но очень смахивало и на то, что бандиты заранее знали… Я и указал в заявлении, что получается слишком много осведомленного народу. По-моему можно насчитать человек десять, через которых проходила бумага на выплаты Елизарову. И какая-нибудь девчонка из бухгалтерии могла — ляпнуть подруге, без всякого злого умысла: «Представляешь, Елизаров-то с нашей улицы — всегда таким тихим казался, а оказывается, того… стучит». И пошло-поехало. Я и предложил ввести новую систему: я получаю всю сумму на руки и, если что, могу отчитаться за израсходованные деньги, потому что расписки-то сам брать буду — но только перед начальством района. А расписки буду хранить так, что посторонний глаз их вовеки не увидит, и никто их не найдет.

— Это же не по правилам, — усмехнулся генерал.

— Зато эффективно и надежно, — сказал Высик. — Если не прикрывать наших информаторов, то работать с народом труднее будет.

— Кто вербовал Елизарова?

— Я.

— На чем ты его подцепил?

— Он, гаденыш, с документами химичил. Фанерные гробы у него проходили по цене сосновых, а сосновые — по цене дубовых. И вообще, в своем похоронном бюро много всякого творил.

— Так это же уголовное дело!

— Верно.

Генерал перелистывал бумаги.

— Но уголовного дела на Елизарова у тебя нет.

— И не может быть, — ответил Высик. — Я не стал его заводить. Даже вшивенького акта составлять не стал. Мне достаточно было, что Елизаров знает: я его в любой момент прищучу, потому что держу за шкирку.

— Подытожим. — Генерал широко улыбался. — Ты злостно нарушил правила работы с информаторами, пытаясь получить казенные деньги в бесконтрольное пользование. Больше того, ты, оказывается, сам совершил уголовное преступление, укрыв от уголовной ответственности человека, виновного в приписках и хищениях. В этом ты признаешься?

— Признаюсь, — сказал Высик. — Почему не признаться? Что есть, то есть. Но, прошу заметить, если бы моя система работы с информаторами…

— Хватит! — резко перебил его генерал. — Перейдем к эпизоду двадцать седьмого марта. У тебя в камере предварительного заключения…

Высику пришлось давать объяснения и по этому эпизоду и признавать свою вину в нарушениях закона. Так они разбирали деятельность Высика буквально день за днем, генерал цеплялся к любой мелочи. Сначала Высик недоумевал, зачем генералу вникать в такую ерунду, буквально по крохам копя на него, на Высика, обвинительный материал, вместо того, чтобы сразу вышибить признание в шпионской деятельности и других смертных грехах и сделать красивое могучее дело. Но потом он начал догадываться, куда генерал клонит.

Наконец генерал откинулся на спинку стула и посмотрел на Высика, улыбаясь еще шире.

— Ты не начальник милиции, ты сам бандит и прохвост! Тебя же самого сажать надо, голубчик! Хоть это ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Высик. — Но вы ведь знаете, какой народ бывает, с ним иначе нельзя. Пока по рогам не вломишь, не поймут, что имеют дело с властью, не с кем-нибудь.

— Ты это брось! — сказал генерал. — Ты теперь не по немецким тылам шастаешь и не «лесных братьев» бьешь, ты родной народ блюсти поставлен! — Однако настоящей суровости в этом выговоре не чувствовалось. — Но есть в тебе и хорошие свойства. Во-первых, к врагам беспощаден. Во-вторых, трезво мыслишь. И в-третьих, самое главное, искренний и открытый ты со своими, никаких грехов не скрываешь, хотя и знаешь, что могут тебя упечь. Да ты бери еще папиросы, бери… Теперь я готов тебе поверить, что на утреннем допросе ты мне говорил правду и к смерти Лампадова непричастен, и что его документы, а заодно и уран Хорватова и впрямь в руках у бандитов. Но это доверие отпускается тебе в кредит, и ты еще должен его оправдать.

— Что я должен