на счету которой лежали огромные деньги, к которым у него не было доступа до момента, пока я не выйду замуж, купит какую-то развалюху на краю города.

Заезжая в районы, которые мало были похожи на приличные, даже сейчас, глубокой ночью, я видела пьяных мужчин, женщин, которые околачивались тут. Мне стало неловко, страшно, и я инстинктивно съёжилась в кресле.

Мы подъехали к более-менее прилично выглядевшей пятиэтажке. Тимофей вышел, я подхватила сумку, вытащила из неё комплект ключей, положила в карман. Мы зашли в подъезд. Тёмный, пахнущий сыростью и чем-то затхлым. Квартира была на третьем этаже. Неприметная потёртая дверь.

Внутри было ужасно пыльно. Было такое ощущение, что тут не убирались вечность. Хотя, так оно и было. Квартира выглядела так, словно когда-то здесь жила какая-то бабушка. Вся мебель старая, какие-то коврики лежали на полу, выцветшие обои отслаивались местами от стен.

— И что тебе отсюда нужно забрать? — спросил Тимофей, оглядываясь.

Я помнила, как мама говорила мне, что она оставила для меня одну вещь. И как её забрать. Я пошла на кухню и встала напротив газовой плиты.

— Она здесь, — тихо сказала я и кивнула на газовую плиту.

Тимофей подошёл и, нахмурившись, присел, взявшись за ручку. Я тут же схватила его за запястье и качнула головой.

— Не так.

Тимофей принюхался, наклонился ниже, поднёс нос прямо к стеклу духовки, и его глаза расширились.

— Только не говори мне, что если ты наберёшь код неправильно, здесь всё ебанёт?

Я сглотнула и медленно кивнула. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Мама... мама любила перестраховываться.

​​— Соня, послушай, — Тимофей выпрямился, глядя на меня серьёзно. — Может, не стоит? Если твоя мать сделалаэто, значит, она очень не хотела, чтобы кто-то случайно добрался до содержимого. Давай я вызову специалиста, который...

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. — Специалистов вызывать нельзя. Любой след может привести отца сюда. Я... я помню. Мама говорила мне. Я справлюсь.

Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах борются недоверие и желание мне верить.

— Ты уверена?

— Да.

Неправда. Я совсем не уверена. Руки дрожат так сильно, что я прячу их за спину, чтобы он не заметил. Но ядолжна. Вдруг я больше сюда не попаду и не смогу забрать то, что она оставила. Мы сейчас живем на пороховой бочке и оба это понимаем. Завтра для нас может не наступить.

Я приседаю перед духовкой, вглядываясь в ручки управления. Четыре ручки — температура, режим, таймер, подсветка. Цифры в голове выстраиваются в последовательность, которую я повторяла про себя сотни раз, боясь забыть. Мамин голос звучит в памяти так отчётливо, словно она стоит рядом:Запомни, звёздочка. Третья на час. Первая на сто пятьдесят. Вторая это верх и низ. Четвертую не трогай.

Я медленно выставляю первую ручку, и Тимофей замирает рядом, едва дыша.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Открываю, — так же тихо отвечаю я, не отрывая взгляда от духовки.

Поворачиваю вторую. Третью. Пальцы скользят от пота, сердце колотится где-то в горле, а перед глазами всё плывёт. Последняя ручка.

А потом раздаётся тихий щелчок.

— Отойди в другую комнату, — приказывает Тимофей, и голос его звучит так непререкаемо, что я вздрагиваю. — Сейчас же, Соня.

— Но...

—Сейчас. — Он разворачивает меня за плечи и буквально выталкивает из кухни. — Стой там и не двигайся, пока я не скажу.

Я застываю в дверях комнаты, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, и смотрю, как он осторожно тянет дверцу духовки на себя. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Мышцы на его спине напряжены, и я вижу, как он готовится в любой момент отпрыгнуть, если что-то пойдёт не так.

Дверца открывается полностью.

Ничего не взрывается.

Я выдыхаю так резко, что кажется, весь воздух из лёгких выходит разом, и ноги подкашиваются. Тимофей заглядывает внутрь, запускает руку и достаёт оттуда толстый, покрытый пылью конверт.​

— Вот это твоя мать удружила, — бормочет он, стряхивая пыль и оглядывая конверт со всех сторон. — Напоминает шпионский фильм.

Он подходит ко мне и протягивает конверт. Я беру его дрожащими руками, и он кажется таким тяжёлым, словно весит тонну. Или, может, это тяжесть того, что внутри. Того, что мама хотела, чтобы я узнала.

Я аккуратно распечатываю конверт. Внутри лежат документы, ежедневник в потёртой кожаной обложке и ещё что-то, завёрнутое в ткань. Я достаю только документы и ежедневник, пробегаю глазами по первым строчкам и чувствую, как внутри всё замирает.

Завещание. Свидетельство о праве собственности. Банковские реквизиты. и еще какие то документы.

Я не могу читать дальше. Не сейчас. Не здесь.

— Соня? — Тимофей касается моего плеча. — Ты в порядке?

— Да, — киваю я, быстро пряча всё обратно. — Просто... это много. Я потом разберусь.

Он не настаивает, и я благодарна ему за это. Я по памяти иду в зал, оглядываясь по сторонам. Мебель старая, обшарпанная. Диван с продавленными подушками, комод с облупившейся краской, низкий журнальный столик. Но чего-то не хватает.

Тимофей подходит сзади, обнимая за талию и прижимая к себе.

— Что ты тут ищешь? — спрашивает он тихо, склоняясь к моему уху.

Я задумчиво смотрю на комнату, перебирая в памяти мамины слова.

— Мама говорила забрать ещё одну вещь. Но я почему-то здесь её не вижу.

— Какую вещь? — Тимофей оглядывается вместе со мной, оценивающе изучая пространство.

— Тут должна лежать подушка, — говорю я неуверенно.

Тимофей осматривается снова, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Во всей гостиной нет ни одной подушки.

Он замирает, глядя на стену, а потом медленно поднимает руку и показывает пальцем на картину, висящую над диваном.

Я поворачиваюсь и вижу её. Вышитую крестиком картину, на которой изображена яркая подушка, а на ней спит белый кот, свернувшийся калачиком.

— Это же хинкалик, — неожиданно вырывается у меня, и я вздрагиваю от собственного голоса.​

Тимофей фыркает, а потом начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не сгибается пополам, прижимая ладонь к животу.

— Кто,чёрт возьми? Хинкалик?! — выдавливает он сквозь смех, и голос его дрожит от веселья.

Я чувствую, как лицо покрывается пятнами смущения. Оно облизывает щеки и шею. Мне жарко. Невыносимо жарко.

— У мамы был кот, — тихо произношу я, глядя в пол.