подальше. В другой город. Может, на автобусах доберусь подальше не засветив документы…

Плана не было. Вообще. Фикс-идея была одна: сбежать. Вырваться. Решиться на этот отчаянный шаг. А что будет после этого? Одна пустая, страшная неизвестность. Годы жизни под тотальным контролем, под постоянным страхом, под унизительной зависимостью превратили меня в зайца, который трясётся от любого шороха и способен только на один безумный, отчаянный прыжок. А дальше ведь пустота.

Я так увлеклась этим мрачным потоком сознания, так старательно переворачивала картошку, что не услышала шагов.

Первым, что я ощутила, были ладони. Крепкие, тёплые, властные. Они опустились на мою талию, обхватив её, и в следующее мгновение я была прижата спиной к твердой, невероятно тёплой груди.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила ложку, которой помешивала картошку.

— Что готовишь, солнышко? — его низкий, хриплый голос прозвучал прямо у моего уха. Губы, казалось, коснулись кожи заставив меня вздрогнуть.

Мой голос предательски выдал всю мою панику, сорвавшись на высокой ноте. — А ты что, не видишь? Картошку!

Над моим ухом раздался смех. Тихий, грудной. — Вижу.

— Так чего спрашиваешь? — я попыталась убрать его руки, уперевшись в них ладонями, но он только сильнее прижал меня к себе. Его нос скользнул по моей шее, чуть ниже уха. Вдох был глубоким, намеренным, как у животного, узнающего свой запах на своей территории.

— Просто ты была так занята и совершенно не слышала, что я тебе говорил.

Я повернулась в его руках, чтобы заглянуть ему в глаза. Это было ошибкой. Теперь мы стояли лицом к лицу, и разница в росте ощущалась физически, подавляюще. Я всегда была невысокой, но рядом с ним превращалась в букашку. Чтобы встретиться с его взглядом, мне приходилось задирать голову. Если бы я встала на цыпочки, чтобы… чтобы дотянуться до его губ, ему всё равно пришлось бы наклоняться.

С чего я вообще об этом думаю? О поцелуях. С ним. Я не должна. Между нами не может быть ничего. Не после того, что было. Мы с разных планет. Мы…

— Ты опять меня не слушаешь, — тихо бросил он мне в лицо. Его золотистые глаза изучали. Читая каждый проблеск паники и замешательства.

— Извини. Я просто задумалась.

— И о чём же ты задумалась? — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, пока спиной не упёрлась в край столешницы. Но он не остановился. В следующее мгновение его руки обхватили меня под бёдра, и он легко, как пушинку, поднял и усадил попой на холодную каменную поверхность. Движение было таким плавным, таким отработанным, что внутри снова кольнуло:Он точно проделывал это здесь с другими.

— Отойди! — я попыталась отпихнуть его от себя, но он уже плотно встал между моих ног, прижавшись к столешнице, и обнял меня за талию своими огромными тёплыми ладонями. Мой баланс был шатким, я сидела на самом краю.

— Или что? — На его губах появилась усмешка. Порочная, почти дьявольская. От этой усмешки по моей шее пополз предательский жар, разливаясь по всему телу. Я вообще ни черта не понимала. Ни в своей жизни. Ни даже в реакциях собственного тела.

Он наклонился ближе, и я отпрянула назад, но он дёрнул меня за талию на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и буквально впечаталась в него грудью, оказавшись на самом краешке, балансируя между падением назад и падением вперёд, в его объятия.

— Что ты делаешь?! Отпусти! Отойди от меня!

И тут в воздухе запахло палёным. Резким, горьким.

Я метнула взгляд на сковородку. Из-под крышки валил сизый дымок.

— Вот видишь, что ты натворил! — закричала, и в голосе прозвучала настоящая, детская обида. — Она ведь подгорела!

Он мгновенно отпустил меня, отступил на шаг. Я спрыгнула со столешницы, подбежала к плите, сняла крышку и с отчаянием стала переворачивать картошку. Подгорела. Не вся, но снизу был чёрный, безвозвратно испорченный слой.

Она подгорела...

Я стояла, сжимая в руке ложку, и смотрела на эту сковородку. И поняла, что дело вовсе не в картошке. Слёзы, которые я сдерживала весь день, подступили к глазам, горячие и бессильные. Всё подгорело. Вся моя жизнь. Мои планы. Моя гордость. Мои попытки хоть что-то контролировать.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам скатываются две предательские капли. Не из-за картошки. Из-за всего.

ГЛАВА 23. Нравишься

Не смогла я на его глазах реветь. Это было бы последней каплей. Слёзы, подступившие из-за дурацкой картошки, были лишь верхушкой айсберга. Крошечной частью того океана отчаяния, что клокотал внутри. Я метнулась прочь, из кухни, в сторону, где угадывался коридор и дверь в ванную.

Прикусив губу до боли, пытаясь унять это предательское жжение в глазах, я добежала, дёрнула за ручку.

Дверь не поддалась.

На неё опустилась тяжёлая, сильная рука, удерживая.

— Ну чего ты сырость развела из-за такой херни? — его голос прозвучал прямо над ухом. Спокойно, без насмешки. — Не последняя картошка на свете.

Он говорил, а моё зрение застилало всё больше. Я всхлипнула, прижав ладони к лицу, чувствуя, как предательская влага просачивается сквозь пальцы.

— Дело… дело ведь не в ней… — голос сорвался на надтреснутый шёпот. — Как ты не понимаешь?

Вместо ответа его рука опустилась мне на талию, а второй он так неожиданно, так легко подлез мне под колени и подхватил на руки, что я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно вцепившись в его плечи.

— Что ты?! — вырвалось у меня, но протест утонул в новом надрывистом всхлипе. Ком в горле, болезненный, давящий, разросся до невыносимых размеров. И в отчаянии, теряя последние остатки гордости, я уткнулась лицом в его грудь, в твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки. Он пах… он пах безопасностью. И я даже не смогу сама себе признаться, когда он начал у меня ассоциироваться именно с этим… И это было хуже всего.

Он не сказал больше ни слова.

Прошёл по коридору, пнул ногой дверь какой-то комнаты и мы оказались в полумраке. Лёгким движением он опустил меня на большую кровать, а сам лег рядом, не выпуская из объятий. Просто прижимал к себе, одной рукой фиксируя у своей груди, а другой гладил по голове. По волосам. Медленно, почти нежно. Как маленькую.

Как потерявшегося, испуганного ребёнка.

Я вся дрожала, всхлипывая, пытаясь заглушить рыдания, но они вырывались наружу тихими, надсадными спазмами. Он молчал, давая выплакаться.