мемуарах он лишь признавал, что «время от времени [герцог или герцогиня] начинали выказывать признаки недоверия», но тут же добавлял: «Мы преодолели эти трудности, и наша дружба осталась нерушимой и стала лишь теснее»[430]. Как бы то ни было, на кону стояли вещи куда более важные. Первые несколько месяцев после объявления войны в воздухе висело обманчивое осеннее затишье: все готовились к конфликту, но казалось, ничего не происходило. Так называемая странная война тянулась до 9 апреля, когда Германия, вторгшись в Норвегию и оккупировав Данию, дала понять всем благодушным, что битва на всех фронтах неизбежна.

Чемберлен, которого уже подтачивал рак кишечника, в итоге ставший для него смертельным, явно не справлялся со своей работой. 25 марта король тактично намекнул ему: «Не могу не испытывать некоторого беспокойства по поводу возможной критики, с которой мы столкнемся, если [Ваш] военный кабинет не будет разбавлен более молодыми людьми… было бы прискорбно, если бы это пагубно сказалось на реконструированном правительстве»[431]. В своем же дневнике 17 марта он был куда более откровенен: «Я глубоко обеспокоен общей ситуацией, кажется, что бы мы ни делали, что бы ни пытались предпринять – все идет не так и ни к чему не ведет»[432]. Эта запись ясно отражала то чувство разочарования, что охватило и его самого, и всю страну.

Подобное же раздражение испытывал и герцог. Вернувшись во Францию, он кипел от негодования из-за того, как с ним обошлись, и потому стал легкой добычей для любого, кто был готов ему льстить. Одной из таких фигур оказался Юлиус фон Цех-Буркерсрода, немецкий посол в Гааге и весьма осведомленный наблюдатель за всеми передвижениями Эдуарда. В конце января он уже докладывал о ярости герцога, возмущенного тем, что его отстранили от более серьезной должности. А к февралю в его руках оказалась настоящая сенсация. Герцог, якобы присутствуя на заседании Военного совета союзников, высказался против оккупации нейтральной Бельгии союзными войсками при любых обстоятельствах, даже в случае немецкого вторжения. И хотя эта информация оказалась неточной, Цех позаботился, чтобы новость сперва дошла до старого приятеля Эдуарда, Риббентропа, а затем, разумеется, и до самого Гитлера. Надежды нацистской верхушки на то, что у них наконец появится высокопоставленный человек, с которым можно иметь дело, казалось, сбывались.

Тем временем в Британии эскалация войны становилась неизбежной. «События здесь принимают все более захватывающий и энергичный оборот», – сообщал Монктон Эдуарду 15 апреля[433]. Уход Чемберлена и приход на его место более молодого лидера казался предрешенным, однако Монктон не ожидал серьезных перестановок в правительстве в ближайшие несколько месяцев. Он писал: «Сейчас позиции правительства прочны, особенно позиции Уинстона и премьер-министра». Но тут же делал дальновидную оговорку, называя своим фаворитом на пост следующего премьера лорда Галифакса: «Однако подспудно, вполне возможно, в долгосрочной перспективе Галифакс окажется сильнее их обоих»[434].

На самом деле Монктон ошибался – если только не дезинформировал герцога сознательно. После того как попытка союзников высадить войска в Норвегии с треском провалилась, авторитет Чемберлена как премьер-министра был подорван. Эттли и другие теперь наотрез отказывались служить в коалиционном правительстве, пока Чемберлен остается у руля, но недвусмысленно давали понять, что готовы работать с другим лидером. Кульминацией стали дебаты 7 мая, когда консерватор Лео Эмери обрушился на премьер-министра словами Оливера Кромвеля: «Вы слишком долго занимаете это место, а хорошего сделали мало. Уходите же, говорю я вам, и пусть будет покончено с вами!» – а затем добавил сокрушительное: «Ради Бога, уходите!» На следующий день последовал вотум недоверия, и, хотя Чемберлен формально его выиграл, большинства в 81 голос было явно недостаточно, чтобы с уверенностью держаться за власть. 10 мая он подал в отставку. Этот день Ченнон, не без преувеличения, назовет «возможно, самым темным днем в английской истории»[435][436].

Король, любивший и уважавший своего премьер-министра, был глубоко опечален его уходом при таких обстоятельствах. Он говорил Чемберлену, что «великий триумвират», состоящий из него, Черчилля и Галифакса, невозможно превзойти и что тот заслуживает лучшей участи, чем инсинуации и закулисные интриги со стороны прессы и политиков. 9 мая он написал в своем дневнике: «Это вопиюще несправедливо – так обходиться с Чемберленом после всех его хороших дел… Консервативным бунтарям вроде Даффа Купера должно быть стыдно за то, что они бросили его в такой момент»[437][438]. Но факт оставался фактом: «Старый зонтик», как презрительно прозвали премьер-министра, сломался. На его место требовался кто-то, способный повести страну вперед, энергично и решительно.

И, разумеется, героем дня казался лорд Галифакс. Он был фигурой, объединявшей и консерваторов, и лейбористов, не говоря уже о либералах. Он пользовался расположением короля и, без сомнения, был тем кандидатом, которого сам Чемберлен видел своим преемником. «Святой лис» считался человеком, не имевшим врагов, и потому представлялся очевидным выбором на роль премьера в столь бурную эпоху.

И все же, к великому разочарованию короля, он отказался. Монарх записал в дневнике: «Г. не в восторге, ведь оставаясь в Палате лордов, в Палате общин он будет выглядеть лишь как тень или призрак, в то время как именно там кипит настоящая работа». И хотя король по-прежнему считал Галифакса «самым очевидным кандидатом» и даже размышлял, нельзя ли на время войны приостановить его пэрство, немецкое вторжение в страны Бенилюкса 10 мая, принесшее с собой хаос и разрушение, не оставило времени на колебания.

Но был и другой человек, способный возглавить правительство. И он отнюдь не был самым популярным выбором. Он успел разозлить и оскорбить многих в своей партии, не в последнюю очередь своим переходом в стан либералов в 1904–1924 годах, а его поддержка Эдуарда VIII во время кризиса отречения балансировала на тонкой грани между защитой конституционных прав монарха и откровенным подстрекательством. Еще в 1939 году его считали фигурой из прошлого, этаким анахронизмом, пророчащим беду со стороны, предостерегающим об опасностях Гитлера и политики умиротворения. Теперь же он олицетворял собой единственный шанс, оставшийся у Британии. И потому не без трепета король писал: «Я знал, что есть лишь один человек, к которому я могу обратиться, чтобы сформировать правительство, пользующееся доверием страны, – и это был Уинстон. Я спросил совета у Чемберлена, и он сказал мне, что Уинстон – это тот, к кому и следует обратиться»[439].

Их первая официальная встреча в Букингемском дворце началась довольно тепло. «Полагаю, Вы не догадываетесь, зачем я Вас вызвал?» – заметил король. «Сэр, право, не могу себе и представить», – с легкой усмешкой ответил Черчилль[440]. Монарх был впечатлен «огнем и решимостью», с которыми новый премьер-министр был готов взяться за свои обязанности. Но едва эти любезности были соблюдены,