как между ними тут же возникли разногласия. Сразу после их первой встречи король написал Черчиллю, чтобы наложить вето на одну из его кандидатур в кабинет – лорда Бивербрука, которого новый премьер-министр прочил на пост министра авиационной промышленности. Монарх предположил, что Бивербрук будет непопулярен в Канаде, несмотря на его канадские корни, а может, как раз из-за них, и добавил: «Не могли бы Вы пересмотреть свое намерение назначить [его] на этот пост?.. Боюсь, это назначение может быть неверно истолковано».

Свой совет он обосновал так: «Я хочу быть для Вас подспорьем в том важном и тяжком деле, что Вы только что приняли из моих рук»[441]. Но за этими словами крылось и другое: в отличие от его отношений с Чемберленом, Галифаксом и даже Рузвельтом, носивших патерналистский характер, здесь он был полон решимости утвердить собственную власть и с самого начала поставить на место своего потенциально непокорного премьера. Если таково и было его намерение, то оно с треском провалилось. Бивербрук был назначен и, как оказалось впоследствии, блестяще справился со своей ролью[442]. Король же тем временем записал в дневнике: «Я пока не могу воспринимать Уинстона как премьер-министра» и признался, что, «встретив в саду Галифакса, сказал ему, как жаль, что не он стал премьером»[443].

13 мая новый премьер-министр обратился к своему кабинету: «Мне нечего предложить вам, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота». Фраза эта ему так понравилась, что в тот же день он повторил ее в Палате общин, запрашивая вотум доверия новому правительству.

События в Европе после нескольких месяцев обманчивого затишья начали разворачиваться с пугающей скоростью, затрагивая и монархов, и их народы. Королева Нидерландов Вильгельмина бежала в Британию, спасаясь от немцев буквально за мгновения до их прихода. На вокзале Ливерпуль-стрит ее встретил король, который отметил, что из всех личных вещей у нее были лишь драгоценности и стальная каска. Это внезапное бегство правящей королевы стало суровым напоминанием о том, в каком мире им теперь предстояло жить.

За несколько дней герцог Глостерский воочию убедился, что смертельная угроза повсюду и не щадит никого, невзирая на происхождение и титул. Он бесцельно слонялся по Франции, которую успел возненавидеть[444], когда пала Бельгия. Он отправился на поиски своего двоюродного брата, короля Леопольда, в надежде хоть чем-то ему помочь. Однако, прежде чем он успел что-либо предпринять, пришла новость, которой все так боялись: Франция с невероятной быстротой рухнула под натиском немцев. Мечты Гитлера о завоевании Европы, о котором со времен Наполеона никто не смел и помыслить, стали явью. Неудивительно, что, когда Глостер наконец нашел Леопольда, бельгийский монарх, по свидетельствам, был «глубоко подавлен» судьбой своей армии и страны.

Глостер понял, что бессилен, и, осознавая, что пленение высокопоставленного члена королевской семьи – да к тому же офицера британской армии – станет катастрофой для боевого духа нации и очередной победой немецкой пропаганды, попытался отступить в относительную безопасность бельгийского штаба в Брюсселе. Но не успел он до него добраться, как за городом Турне его машина попала под бомбежку. Его вместе с водителем взрывной волной выбросило из автомобиля в ближайший переулок, где их распростертые тела засыпало черепицей и обломками. Ярость и мощь бомбардировки были таковы, что они, съежившись в ужасе, покрытые кровью и грязью, чувствовали, как под ними дрожит земля.

Энтузиазм Глостера чуть не стоил ему жизни. И хотя в письме к жене он легкомысленно отмахнулся от пережитого – «Разъезжать на машине не слишком приятно, так как многие деревни бомбят»[445], – его немедленно отправили домой, поскольку немецкое наступление превратило его в очевидную мишень.

Кроме того, его начали побаиваться, считая, что он приносит несчастье. Как он сам говорил матери, королеве Марии: «Куда бы я ни приехал, где бы я ни был, меня везде бомбят»[446]. Герцогиня Глостерская сокрушалась: «Как все это ужасно… я так надеюсь и молюсь, чтобы удача скорее повернулась к нам лицом». Но худшее было еще впереди.

8. «Все, что угодно, кроме долга»

В своих мемуарах «У сердца свои доводы» (The Heart Has Its Reasons) Уоллис Симпсон так описывала момент, когда они с мужем оказались втянуты в один из самых громких скандалов той войны: «В начале июля мы с Дэвидом покинули Мадрид и отправились на машине через всю Испанию; дорога заняла у нас два дня. Мы были знакомы с британским послом в Португалии, сэром Уолфордом Селби, и его супругой еще по Вене. Он и устроил так, чтобы нас поселили в доме португальского банкира, доктора Рикарду де Эшпириту Санту-и-Силва»[447]. И хотя изначально их пребывание там планировалось всего на одну ночь, Эдуард заявил Селби, что не тронется с места, пока не получит ясности относительно своего будущего и той роли, что для него уготована. Он, конечно, умолчал о том, что, возможно, и сам еще не решил, чью сторону занять в этом всемирном конфликте.

То, что происходило с Эдуардом и Уоллис в период между вторжением Германии во Францию 10 мая и их отплытием на Багамы 1 августа 1940 года, до сих пор сокрыто туманом тайны, несмотря на все попытки историков и биографов отделить волнующие слухи от достоверных фактов. И все же события тех трех месяцев продолжают будоражить воображение по одной простой причине: они подводят нас к главному вопросу о герцоге Виндзорском – кем он был, убежденным нацистом или всего лишь наивным дилетантом?

Для Филипа Зиглера, официального биографа Эдуарда, ответ очевиден. В личной беседе он сказал мне: «Эдуард не был нацистом. Они его обхаживали, а он по натуре своей был авторитарен, но если бы он знал о Берген-Бельзене[448], то пришел бы в ужас. Впрочем, тогда об этом никто не знал. Множество людей правых взглядов, если не сказать фашистских, считали, что немцы просто навели у себя порядок». И все же Зиглер добавил: «Я буду крайне удивлен, если мы когда-нибудь отыщем доказательства того, чем на самом деле занимались герцог и герцогиня; если какие-либо письма и существовали, их, несомненно, уничтожили»[449].

Тем не менее поступки и поведение герцога в то лихорадочное время вызывали столь сильную тревогу, что в начале июля 1940 года Черчилль счел необходимым составить письмо для премьер-министров Содружества, в котором говорилось: «Действия герцога Виндзорского на континенте в последние месяцы вызывают у Его Величества и у меня серьезное беспокойство, ибо его симпатии, как известно, на стороне нацистов, и он может стать центром интриг». Далее в письме утверждалось: «Мы рассматриваем его свободное передвижение по континенту как реальную