доложил, что среди контрабандистов поговаривают о Шаркуне. У них какой-то заказ на хорошие деньги, но ходят слухи, что дело не ладится. Одни говорят, что груз задержали, другие – что заказчик не спешит платить. И еще кое-что: якобы кто-то из них уже начал беспокоиться, что эта сделка может обернуться серьезными проблемами.

Шеккер вскинул голову, раздраженный упрямством Карелина. Он едва сдерживал гнев, видя, что тот все еще не спешит ставить точку в этом деле.

– Вы не хотите замечать очевидного, – бросил он, голос срывался от негодования. – А между тем это моя территория, мое расследование! И если кто-то виновен, я доведу это до конца.

С этими словами Шеккер решительно направился к выходу, громко хлопнув дверью за собой. Тишина повисла в комнате.

Матвей остался один. Он посмотрел на путевые заметки, карты и записку, а затем машинально сунул руку в карман, где хранил медальон. Тот оказался пустым.

– Странно… – тихо произнес Карелин.

Он быстро осмотрелся, обшарил карманы брюк, пиджака, но медальона нигде не было. Сердце на мгновение сжалось от дурного предчувствия, но он тут же заставил себя успокоиться.

– Позже, – пробормотал он сам себе. – Сейчас не до этого.

И тут он резко стукнул себя по лбу, воскликнув вполголоса:

– Рапорт!

О случившемся нужно было сообщить еще вчера. Сенеко наверняка уже негодует, не получив от него никаких известий. Карелин быстро оделся и поспешил вниз по лестнице, на ходу натягивая перчатки.

Улицы Верхнеудинска, покрытые свежим слоем грязи после недавнего дождя, были полупустыми. Изредка проезжала телега, груженная сеном или ящиками, а по обочинам встречались торговцы и редкие прохожие. Матвей, пригнувшись от порыва ветра, шагал все быстрее.

Телеграф находился в небольшом деревянном здании, обшитом темными досками, с покосившейся вывеской. Изнутри доносились гудение аппаратов, щелчки ключей и обрывки фраз. Лампы в стеклянных колпаках тускло освещали пространство, где несколько служащих, склонившись над столами, отстукивали послания. Воздух был пропитан запахом масла и нагретого дерева.

Войдя внутрь, Матвей помедлил, давая глазам привыкнуть к полумраку. Служащий за стойкой оторвался от своего листа и бросил на Карелина усталый взгляд:

– Срочное отправление, господин?

– Да, – коротко ответил Матвей.

Он быстро набросал текст и протянул лист:

– В Иркутск. Для Сенеко. Срочно.

Служащий кивнул и принялся за работу, а Матвей огляделся, подмечая простоту обстановки. Деревянные лавки вдоль стен, пара уставших людей, терпеливо дожидающихся своей очереди, и неизменный шум аппаратов, напоминающий ритмичный стук сердца невидимого огромного организма. Удивительным казалось, что по тонким проводам мчатся сотни сообщений – радостных и грустных, полных надежд или тревог, – стремясь соединить людей, разделенных тысячами верст.

Матвей уже подходил к гостинице, когда из-за угла выбежал мальчишка. Он летел стрелой, не глядя по сторонам, и едва не врезался в Карелина.

– Эй, стой! – окликнул его Матвей, схватив за плечо.

Мальчишка вырваться не пытался, но глянул на Карелина испуганно. Лет десять, не больше. Рваная куртка, обветренные руки.

– Ты что здесь делаешь? – строго спросил Карелин. – Вчера сюда бегал? Записку носил?

Мальчишка замялся, но потом кивнул.

– Носил, – сказал он осторожно. – Барышне красивой. Сказали к ней отнести.

– Кто сказал?

– Купчиха одна, Черкасова ее зовут. – Мальчишка расправил плечи, словно пытаясь показать, что ни в чем не виноват. – Зачем это вам, господин? Я ничего плохого не делаю. Просто записки ношу. То сюда, то туда. Денежку за это имею.

– А еще кому записки носил? – спросил Матвей, стараясь не выдавать внезапного напряжения в голосе. – За последние дни. В гостиницу или из гостиницы.

Мальчишка почесал затылок, будто вспоминая.

– Такому большому господину носил, – сказал он наконец. – А ему человек в черном передал. Страшный такой, глаза как угли.

– Где он живет, этот человек в черном? – спросил Матвей.

– Не знаю, – честно ответил мальчишка. – Но записку ту я носил в кабак. На улице Песочной.

Карелин достал из кармана пару монет и протянул мальчишке.

– Спасибо, парень. Иди по своим делам. А про наш разговор никому ни слова, понял?

Мальчишка кивнул и исчез в темноте. Карелин быстро вывернул китель, чтобы не привлекать лишнего внимания, и направился к кабаку. Крепко задумался: не упустил ли он кого-то в своем раскладе?

Аглая… Девица была в городе во время пожара. Она помешала задержанию шайки Шаркуна и, как ни крути, вновь оказалась замешанной. Потом – караван. Като… Матвей помотал головой, будто стряхивая наваждение. Что, если Аглая действительно связана с этим всем? Никто бы не заподозрил племянницу губернатора. Уж слишком это неправдоподобно. Матвей вспомнил истории, когда секреты утекали через доверчивых мужей или добропорядочных племянниц. Например, ту, когда австро-венгерский полковник[12], занимавший высокие посты в армии, оказался шпионом, передававшим информацию России. Такие случаи показывали, что даже ближайшие родственники или доверенные лица могли быть вовлечены в шпионские интриги. Ах да, еще слова сгоревшего в Кяхте про какую-то кралю. Пронырливый репортеришка намекал, неужто правда…

Матвей шагнул к кабаку, окинув взглядом улицу. Не только Аглая была у него на уме. Марфа Черкасова – вот еще загадка. Слишком много она знает, слишком уж ловко ведет разговоры. Что вообще связывает ее и Аглаю?

Кабак на Песочной улице оказался убогим заведением с закопченными стенами и тяжелым запахом дешевой выпивки. Карелин вошел и занял место в углу, откуда можно было наблюдать за входом. На него не обратили внимания: в поздний час посетители либо клевали носом над кружками, либо ссорились хриплыми голосами.

Матвей заказал пива, но даже не притронулся к кружке. Он смотрел на дверь, надеясь на появление человека в черном. Время тянулось мучительно долго. Люди входили и выходили, но того, кого он ждал, не было.

«Слишком тихо», – подумал Карелин, мельком глянув на старую стену, облупившуюся от сырости. Но уходить Карелин не спешил. Иногда терпение приносит плоды, и сейчас он был готов ждать хоть до рассвета, если понадобится.

В какой-то момент дверь открылась, и в кабак вошел человек. Матвей мельком глянул на него и замер: это был Тюфяев. И выглядел он подозрительно: его глаза быстро пробежались по залу, словно он боялся быть узнанным.

Матвей пригнулся, сделав вид, что рассматривает кружку. Он поднес ее к губам, притворяясь, что пьет, хотя его глаза внимательно следили за каждым движением журналиста. Тюфяев, не замечая Карелина, направился к одному из столов в дальнем углу, где сидел средних лет мужчина в потертом пиджаке и кепке. Их разговор был тихим, почти незаметным, но движение рук не ускользнуло от внимания Матвея.

Тюфяев что-то достал из кармана и протянул мужчине. В слабом свете лампы блеснул знакомый предмет. Карелин сразу его узнал: медальон, найденный у погибшего в Кяхте. Его