крой обуви. Никто из простых верхнеудинцев, кроме английского денди, не обращал внимания на цвет. Местные преобразовывали чирки, пришивая к ним голенища. Естественно, из кожи того цвета, какую находили. Поэтому результат оказался не лучше, чем у тех ударов, где шар только подбирался к лузе, но неизменно останавливался в миллиметре от края.

Полдня Матвей шатался по шумным чайным, пропахшим гарью трактирам и холодным улочкам, надеясь добыть хоть крупицу информации.

В чайной ему удалось разговорить старика. Тот сидел за дальним столиком со старой мятой газетой, украдкой бросая взгляды на шумные компании за столиками вокруг. Непохоже, чтобы он читал – скорее, искал повод для беседы или слух, что скрасит вечер. Карелин, быстро оценив ситуацию, снял перчатку, достал из внутреннего кармана рубль и негромко постучал монетой по деревянной столешнице.

– За ваше время и откровенность, – произнес он тоном, который подразумевал: отказа быть не может.

Старик тут же поднял глаза, хищно блеснувшие в полумраке. Он смерил Матвея взглядом, цокнул языком и потянулся за монетой. Матвей быстро отдернул руку и поинтересовался персоной в разноцветных чирках.

– Видел, как же. Рыбак это. Тихий такой. Все на берегу ошивается. Сидит себе с удочкой, а сам, поди, караулит кого-то.

– Караулит, говорите? И часто он там бывает?

Старик усмехнулся, криво повел плечом.

– Да каждый вечер, как по часам. Только рыбы я у него ни разу не видел.

В трактире, где воздух был густым от самоварного пара и табачного дыма, Матвей устроился за угловым столом, вытянув ноги и положив руки на обшарпанную столешницу. Глаза его следили за бойким мальчишкой, который лавировал между столами с чайником, ловко разливая кипяток в чашки.

– Эй, паренек, – негромко позвал Матвей, подгадав момент, когда тот задержался у стойки. – Человека в разноцветных чирках здесь не видали?

Мальчишка резко обернулся, хитро сощурившись.

– Это вы про Евсейку-кузнеца? – отозвался он, опираясь локтем о стойку и наклоняясь ближе, словно это была важная тайна. – Люблю, когда заходит. Шутник, анекдоты рассказывает.

Из третьего трактира его отправили в синагогу. Матвей, уже изрядно вымотанный блужданиями, добрел до нее к вечеру. Внутри пахло воском и старым деревом, лампы отбрасывали теплый свет на узорчатые стены. Раввин, склонившийся над книгой, поднял на него взгляд поверх очков.

– Простите, среди ваших прихожан нет кого-нибудь в штопаных чирках, черных снизу, а сверху коричневых? – спросил Матвей.

– Был такой, был. – Раввин вздохнул, покачал головой. – В чирках, как вы сказали. Пришел – и ушел. Что с него взять?

– Кто таков? – спросил Матвей, пристально глядя на раввина.

Тот сцепил пальцы, шумно выдохнул.

– Не представился. Сказал, из Иркутска. Сверток оставил, сам пропал. Человек как дым: был – и нету. Не наш.

Матвей просмотрел сверток: ничего. Кедровое масло да пара коврижек. Очередная загадка без ответа.

Несколько раз Карелин прохаживался у пристани, но похожих рыбаков не увидел. В конце концов, он решил оставить пока этого рыбака-отшельника и заняться незаконными делами забайкальцев.

Вскоре Матвей уже толкался в рядах торговцев на шумном рынке, где запах пряностей смешивался с гарью и настойчиво голосили зазывалы. Но и здесь каждый говорил что-то свое. Наконец ему удалось разговорить одного из продавцов, приличного вида мужика в ладном тулупе.

– Тут не любят про такое говорить, сударь. Но если уж вам очень надо… – Он окинул Матвея оценивающим взглядом. – Спросите Черкасову. Марфу Дмитриевну. Бывает здесь редко. Но пару дней назад как раз приехала. Железная женщина. Ей тут все известно, даже то, что никому знать не полагается. Да только говорить с ней – это как по битому стеклу ходить, без дела она языком не чешет.

Марфа Дмитриевна Черкасова оказалась старой купчихой, овдовевшей и державшей теперь наследство мужа в своих руках (несколько фабрик, парочка питейных заведений и торговля на азиатском направлении), и проявила необычайный интерес к действиям жандармов и недавним происшествиям в Кяхте. Возможно, ее любопытство объяснялось тем, что она стремилась быть в курсе всех событий. Черкасова была женщиной примечательной во всех смыслах. Полная, но не грузная, она двигалась с удивительной легкостью. Яркий шелковый платок с замысловатым узором смотрелся на ее голове как корона, а руки, крепкие и обветренные, были созданы для того, чтобы управлять и людьми, и событиями. Когда Марфа Дмитриевна говорила, ее голос, густой и теплый, словно самоварный пар, обволакивал собеседника. Но за этой мягкостью пряталась сталь: по интонациям было понятно, что шутить с ней опасно.

Во время беседы Карелин пытался осторожно расспрашивать ее о контрабанде и происшествиях в Кяхте. Ее осведомленность поражала: Марфа Дмитриевна знала всех и обо всем, причем не только в Верхнеудинске. Говорить о делах она умела так, что каждый ее ответ казался одновременно шуткой и загадкой, однако в какой-то момент она произнесла фразу, которая засела у него в памяти.

– Вы знаете, Матвей Сергеевич, – сказала она, склонив голову набок, будто обдумывая, стоит ли продолжать, – иногда люди делают вещи, которые на первый взгляд кажутся нелогичными. Просто потому, что хотят защитить кого-то. Или дать ему шанс на новую жизнь. Даже если для этого нужно пойти на обман. Вы ведь, наверное, сталкивались с подобным?

– Возможно, сталкивался, – ответил он. – Но иногда обман может принести больше вреда, чем пользы. Особенно если он раскрывается.

Марфа Дмитриевна улыбнулась, но в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Вот именно, – произнесла она, поджав губы. – Поэтому надо быть осторожным. Очень осторожным.

После этих слов она быстро перевела разговор на другие темы – цены на ткани и сплетни о заезжих купцах.

* * *

К вечеру Матвей чувствовал себя измотанным, но упорно отказывался признавать поражение. День не прошел напрасно – даже обрывочные свидетельства и бессвязные рассказы могли в конечном счете сложиться в цельную картину. Однако мысли путались, а нервы были напряжены до предела. Чтобы перевести дух и упорядочить размышления, он решил зайти в бильярдную гостиницы.

Зала встретила его тихим перестуком шаров. Матвей прошел к дальнему столу, где маркер предлагал игрокам решить задачу «Ожерелье». Шары были выставлены замысловатой цепочкой, и задача заключалась в том, чтобы попасть в тот, что помещался над угловой лузой, не нарушив расстановку остальных.

– Сложно, но решаемо, – задумчиво произнес кто-то из игроков, приподнимая кий. – Вот так. Удар сверху, под углом.

Матвей остановился у края стола, наблюдая за действиями игрока. Шар, поднятый умелым ударом, изящно перескочил через «ожерелье» и с легким стуком упал в лузу. Решение задачи напомнило ему текущие события: разгадка лежала за чередой препятствий, каждое из которых нужно было обойти, не нарушив общий порядок. Он тоже взял кий и сосредоточился на игре, стараясь отвлечься